Дни прощаний - Джефф Зентнер

Пролетев две ступеньки, я кувыркаюсь на цементе и оказываюсь лежащим на боку. Кожа с верхушки левого уха содрана. Каким-то образом мне удалось не зацепить раны, полученные при прошлом падении. Я лежу так достаточно долго и вижу, как судья Эдвардс с грохотом закрывает внешнюю дверь и так сильно хлопает внутренней, что внешняя снова открывается.

Я мучительно поднимаюсь. Кровь в нескольких местах пропитывает брюки. Я был в этом костюме на трех похоронах и в один из худших – и в физическом, и в психологическом, и в эмоциональном плане – дней в моей жизни. Мне следует его сжечь. Если, конечно, предположить, что я когда-нибудь получу назад пиджак.

Не оглядываясь, я хромаю к своей машине. Мертвые, но такие прекрасные листья, золотые, как дневное ноябрьское солнце, мерцающее между деревьями, крошатся под ногами.

* * *

Когда я приезжаю домой, мама и папа в кино. Уже легче. Совсем не обязательно представать перед ними в разорванных окровавленных брюках и грязной рубашке с закатанными рукавами. У меня не было хорошей истории о том, как это могло бы случиться во время посещения кампуса Севани. Я снимаю испорченные брюки и сую их в мусорное ведро, прикрыв сверху другим мусором. Потом промываю и заклеиваю пластырем свежие царапины.

Затем я падаю в кровать и без снов сплю почти три часа, а когда пробуждаюсь, родители уже дома. Они спрашивают о том, как прошло посещение Севани, когда я иду на кухню перекусить.

Я отвечаю, что отлично, вроде крутое место. И дело не в том, что я не хочу им рассказывать, через что я прошел. Дело в том, что не знаю, с чего начать.

Следующие два часа я ничего не делаю. У меня подавленное и нервное настроение, как в воскресный вечер, только в тысячу раз хуже. Как будто каждый день моей жизни начиная с этого момента будет понедельником. Я бесконечно проигрываю в голове события сегодняшнего дня, каждый раз по-другому говоря и делая миллион вещей.

Может, каждая моя новая попытка прожить счастливую жизнь обречена на провал?

Я сижу за столом, пытаясь читать книгу из своего длиннющего списка, когда фары элегантной блестящей черной машины освещают улицу перед нашим домом и она останавливается прямо перед входом. Странно, родители не упоминали о гостях.

Потом я внимательнее смотрю на машину, а когда узнаю ее, меня словно током бьет от ужаса. Из машины выходит судья Эдвардс, держа под мышкой сверток.

О нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Зачем он это делает? Он идет меня убить, вот зачем. Ему теперь недостаточно сломить меня психологически, физически и эмоционально. Он здесь, чтобы убить меня буквально. И это ему сойдет с рук, потому что он судья.

Я подбегаю ко входу и смотрю в глазок, пока он приближается. Лицо мистера Эдвардса непроницаемо, оно словно застыло. Мои ноги дрожат так, что мне стоит больших усилий устоять на них. Когда он тянется к звонку, я рывком открываю дверь и замечаю его мимолетное удивление. Это выражение на его лице я видеть не привык.

Мы некоторое время стоим, глядя друг на друга и как будто надеясь, что слова, которые мы ищем, магически появятся у нас на лбах.

Я открываю рот, но он меня останавливает неожиданно мягко и спокойно. Потом свободной рукой достает «Судью» из внутреннего кармана пальто и просит:

– Расскажи мне о Марсе. Расскажи мне о моем сыне.