Тень Эдгара По - Мэтью Перл

Я бросился туда, быстро нашел лестницу, ринулся на второй этаж, где наткнулся на единственное свежепокрашенное колесо. Оно не лежало, а стояло вертикально и высотой было мне почти по шею. Я понял, где нахожусь.

Меня окружали колеса, дилижансы, шины, ремни, оси — я определенно был на каретной фабрике Керлетта, что на Холлидей-стрит. На первом этаже выставлялись на продажу новейшие образцы карет. Идея о том, чтобы делать, выставлять и продавать товар в одном и том же здании, была тогда нова; в Балтиморе ее приняли только Керлетт да производитель клавишных музыкальных инструментов, располагавшийся в нескольких кварталах отсюда.

— Ну, господин хороший, ваша песенка спета, — послышалось на французском языке. В дверном проеме стоял мой преследователь. Грудь его тяжко вздымалась от продолжительного бега; глаза пронзали меня, подобно кинжалам. — Бежать больше некуда — разве только вам угодно в окно сигануть.

— Нет, мне угодно поговорить с вами, как принято у цивилизованных людей. Поймите, я не собираюсь препятствовать вам при взыскании долгов с Барона.

Мерзавец шагнул ближе, я попятился. Взгляд у него был проницательный.

— Вот, значит, за кого вы меня принимаете, мосье? — криво усмехнулся он. — По-вашему, мы прибыли в Штаты, чтобы стрясти с какого-то болвана тысячу-другую франков? — В голосе слышалась обида за поруганную профессиональную гордость. — Нет, мы на такое не размениваемся. Дело в другом: на карту поставлено мирное будущее Франции.

Барон Дюпен, этот нечистый на руку адвокатишко, и мирное будущее Франции? Какая тут может быть связь?

Вероятно, замешательство отразилось на моем лице, ибо француз глядел теперь недовольно и нетерпеливо.

Собрав остатки сил, я толкнул гигантское колесо. Француз, однако, успел выставить ногу и руку, и колесо завалилось набок, не причинив ему вреда.

Я побежал в глубину помещения; бежал и знал — француз прав, скрыться некуда. Даже не будь я до смерти усталым и до нитки мокрым, я не нашел бы в этом огромном пространстве, заваленном деталями карет, ни единого безопасного уголка. В попытке перепрыгнуть через остов кареты я зацепился ботинком за какую-то деталь и под злорадный хохот, эхом отозвавшийся в пакгаузе, упал лицом вниз.

Однако упал я не на пол — все было гораздо хуже. Я запутался в сплетении веревок, удерживавших в задней части недостроенной кареты те детали, что еще не были закреплены на своих местах. Точно муха в паутине, я забился, задергался — и что же? Моя шея оказалась в узкой петле. Одним концом малакки я уперся в каретное сиденье, а рукоятью отчаянно пытался ослабить хватку веревок, но с каждым рывком они только плотнее сжимали горло.

Между тем противник мой приближался. Он забрался в карету, пока лишенную крыши, навис надо мной и с мерзкой усмешкой одним внезапным резким движением пнул, сбил с сиденья мою малакку. Я удерживал другой ее конец, но что толку — опора была потеряна, я вполне уподобился висельнику. Всякий раз, когда я пытался вновь упереться тростью или рукой в какую-нибудь деталь кареты, негодяй с злорадной готовностью пускал в ход тяжеленный сапог. Смертельное лассо неумолимо затягивалось, и тогда я просунул рукоять между горлом и веревкой. Одновременно я молотил ногами воздух, но несколько дюймов, отделявшие мои каблуки от пола, никак не сокращались.

Подвергнуться удушению, и кем — недостроенной каретой! Что за нелепая смерть! Я готов был вместе с моим преследователем усмехнуться прихотливости собственной судьбы.

В своем подвешенном состоянии я обеими руками стиснул малакку — так молится со свечой бедолага, сам не видящий избавления. Я сжимал трость настолько крепко, и ладони были так мокры от пота и дождя, что на них проступили беловатые линии, повторявшие прихотливый древесный рисунок. Глаза мои были зажмурены; как же я удивился, когда трость вдруг стала распадаться надвое, будто в моих руках таилась сила четверых верзил. Две части, соединенные посередине, разъялись, в просвете опасно блеснула сталь.

Я поднажал; одна часть оказалась ножнами, скрывавшими клинок, — самый настоящий, длиной целых два — нет, два с половиной фута!

— Эдгар По, — прошептал я. В иных обстоятельствах это были бы мои последние слова.

Но я разрезал удавку и, освобожденный, прыгнул в карету, рукой держась за приспособление, секунду назад готовившееся свести со мной счеты.

Француз примостился на каретном остове; изумление словно парализовало его. При виде моего оружия он забыл о собственном пистолете. С победным кличем я вскинул клинок и ранил француза в плечо. Зажмурился, отнял сталь, снова ударил. Француз испустил пронзительный вопль.

Я резко лег на пол, лицом вверх, ногами уперся в заднюю ось кареты. Француз, обезумевший, бледный, вопящий от боли, расширенными глазами смотрел, как я напрягаю ноги.

От моих усилий карета сдвинулась с места, покатилась, на ходу потеряв плохо закрепленное колесо, и, подобно гигантскому надгробию, скрыла под собой моего врага. Колесо задело и повредило паровую трубу, и вскоре следы борьбы потонули в клубах белого пара.

Я поднялся с пола, вернул клинок в ножны. Однако бешеное возбуждение триумфа не могло доставить меня домой; усталость и поврежденная нога позволили удалиться не более чем на десять футов от каретной фабрики, затем я упал. Опираясь на верную трость, я ковылял впотьмах и думал только о втором французе, который мог обнаружить меня в столь плачевном состоянии, не способного защищаться.

Дверь пакгауза, закрытая мной несколько секунд назад, вдруг содрогнулась от ударов, воздух пронзили крики.

— Кларк! — разорялся некто. Казалось, он далеко, но я знал: он рядом.

Возможно, виной был страх; возможно, дрожь во всем теле; возможно, изнурение. Не исключено, что имела место совокупность этих факторов; короче говоря, когда надо мной занесли руку, я капитулировал почти безропотно и поник под тяжелым ударом в ухо.