Те же и Скунс-2 - Мария Семенова

Лётчики и их жертва взирали на подошедшего Скунса с видом почти одинаково суеверным. Свитер, внешне ничем не отличавшийся от обычного, был смят на груди и пропитан кое-где кровью, но одетый в него человек стоял себе живёхонек, и ужасающих дыр вроде той, что красовалась в ноге бедного Энрике, не было и в помине.

Вот тут Таглиб закатил глаза и погрузился в беспамятство, а Скунс положил автомат, сунул руку под свитер и, морщась, принялся ощупывать рёбра.

Лайнер сел в аэропорту Бен-Гурион без особого опоздания, и студента Гомеса сразу повезли в госпиталь, а пленных террористов и Скунса – совсем в другую сторону, и как он распутывался с израильскими спецслужбами, которые его, естественно, сразу арестовали, это отдельная песня. Достаточно сказать, что в почётные евреи оказался зачислен уже не Энрике, а его недавний сосед, причём получил от этого звания не пулю, а массу всяких полезностей. Но это было позже, а когда только-только завершились допросы и начальство наживало мигрень, решая, что же с ним делать, – ему позволили «пока» поселиться в гостинице. В хорошем номере. С охранниками. Чтобы не убежал.

С этими охранниками Скунс почти подружился. Он им нравился: вёл себя смирно и вежливо и дрых без задних ног по полсуток, а когда бодрствовал – килограммами лопал фрукты и нежился в шезлонге, подставляя ласковому солнцу богато разукрашенный торс. Однажды к нему пришёл посетитель, которого почему-то пустили.

«Добрый день, сеньор, – приветливо сказал Скунс невысокому пожилому латиноамериканцу. – Вы, не иначе, родственник Энрике? Ну как он там? Славный мальчик. Знаете, если бы не он…»

Сеньор опустился в соседний шезлонг и некоторое время молчал. Присматривался.

«Настоящая фамилия моего внука – Веларде-и-Гомес, – медленно проговорил он затем. – Энрике вам, наверное, не сказал. Он предпочитает… м-м-м… как можно менее афишировать наше родство».

Настал черёд Скунса присматриваться и молчать.

«Дон Педро Веларде дель Map? – ответил он столь же медленно и осторожно. И чуть приподнялся в шезлонге: – Моё вечное почтение, кабальеро…»

«Я рад, что мы понимаем друг друга, – кивнул глава известной колумбийской „семьи“. – Я не спрашиваю вашего имени, вы его ведь всё равно мне не скажете. Но я должен поблагодарить вас… уже за то, что мой внук обрадовался мне, когда я его навестил…»

Скунс понял это так, что дон Педро по крайней мере отчасти догадывается, с кем имеет дело, но события не форсирует. Они состязались во взаимной вежливости ещё с полчаса, обсуждая в основном здоровье Энрике, которому израильские врачи спасли-таки ногу. Потом дон Педро ушёл.

…Тот раз по отношению к Скунсу всеми было явлено нечеловеческое благородство. То есть компетентные товарищи мигом смекнули: здесь дал себя застукать класснейший специалист, гуляющий сам по себе. Смекнули – и после глубоких раздумий… отпустили его гулять дальше. Выдав на прощание израильский паспорт.

Тогда Скунс и дон Педро встретились снова. В более располагающей обстановке – и к полному взаимному, удовольствию. И позже встречались ещё несколько раз. Весь последний год дон Педро усиленно «окучивал» Скунса на предмет избавления от бремени бытия некоего дона Луиса Альберто Арсиньеги де лос Монтероса по прозвищу «Тегу»[50]. Медельинского наркодеятеля, сильно портившего кровь «честным» мафиози из Барранкильи. Если бы дон Педро знал, где именно и почему застрял его querido amigo[51], он бы наверняка проявил кастильскую учтивость и временно отступил в тень. Но дон Педро не знал…

Размышления Снегирёва были прерваны движением в зеркале заднего вида. Из-за угла появилась тётя Фира, возвращавшаяся к машине. Она была не одна. Эсфирь Самуиловна вела под руку плачущую девушку в пальто и пуховом платке, сбившемся с головы.

– Алёша, вы уж извините меня, что я так без спроса, но мне кажется, мы должны подвезти Каролиночку…

Должны, значит, должны. Алексей наклонил переднее сиденье:

– Забирайтесь.

Девушка невнятно поблагодарила и забралась. Он близко увидел маленькие нежные руки, покрасневшие от мороза. Тётя Фира устроилась рядом и сообщила ему:

– Вы же понимаете, Алёша, Каролиночка тоже к нашему Тарасику приходила.

– Даже так?.. – Снегирёв оглянулся. – Не знал, честно говоря, что у Тараса девушка есть. Да ещё такая красивая…

Постепенно выяснилось следующее. Каролина совершенно случайно смотрела по телевизору новости и уже хотела переключить программу, ибо страсти-мордасти криминальной хроники её не очень интересовали… когда на экране безо всякого предупреждения возникла знакомая физиономия. Потрясённая Каролина сразу узнала сурового богатыря, вступившегося недавно за её честь и достоинство. К полному ужасу и недоумению девушки, благородного спасителя заклеймили как активного члена шайки злодеев, покушавшихся на здоровье граждан и, что хуже, на их автомобили. Даже предлагали тем, кто опознает в нём своего обидчика, без стеснения обращаться туда-то и туда-то… Каролина на другой же день помчалась восстанавливать справедливость. И теперь вот плакала.

Раньше она жила аж в Кронштадте – с мамой и папой, инженерами Морского завода. Завод, как и вся оборонная промышленность, барахтался в тине и пускал пузыри, но дружная семья Свиридовых как-то держалась. Этой осенью Каролина пошла на первый курс института, и папа вставал чуть не в пять утра, чтобы занять ей очередь на автобус до метро «Чёрная речка». Они жили в старой части города, в четырёхэтажном доме, выстроенном после войны. Жили… пока однажды вечером в подвале этого дома не рванул скопившийся газ. Каролина была в гостях у подруги, справлявшей восемнадцатилетие, и поэтому осталась жива. Теперь она обитала в Питере у тётки, которая ей не особенно радовалась. Несмотря на то, что Каролина устроилась официанткой и почти всё отдавала ей за жильё…

Снегирёв терпеть не мог мелодрам. Он уже взял было курс на Весёлый посёлок, но, дослушав примерно до середины, развернулся и покатил в направлении Кирочной. Хотя альтруистка тётя Фира и отнесла Тарасу большую часть пирожков, сколько-то ещё оставалось на ужин.