Темный инстинкт - Татьяна Степанова

— Полтора года.

— Призы будете брать.

— Надеемся, — на лице Шипова-младшего появилось что-то вроде бледной улыбки.

— Егор, ты не поверишь, мы оказались свидетелями убийства! — с жаром возвестил секретарь Зверевой. — Пойдем, проводим гостей в дом. Я тебе по дороге все расскажу.

Марина Ивановна у себя?

— Да. У нее голова болит. Таблетки горстями глотает.

— Поди скажи, что все в порядке, они приехали. Нет, подожди, лучше я сам. Андрей?

— В душе, кажется. Я его позову. Потом.

— А остальные?

— Кто где, — Шипов неопределенно пожал плечами.

— Ну хорошо. Надо немедленно насчет ужина что-то сообразить.

— Тетя Шура телевизор смотрит. Я сейчас ей скажу. , — Будь добр. Проходите, проходите, Вадим, Сергей, не стесняйтесь. Вещи я отнесу наверх. Куртки можете оставить в холле. Вот так.

— Мы бы хотели сегодня же переговорить с Мариной Ивановной, — сказал Мещерский. — Вы понимаете, мы приехали специально для того, чтобы…

— Я сейчас все узнаю, — быстро перебил его Файруз. — Когда у нее недомогание, она обычно не… Ну, женщины не любят выглядеть не в форме. Сейчас все решим.

Мещерский так вымотался за этот длинный день, что ему даже не хотелось разглядывать дачу мировой знаменитости — к черту, если Зверева их сегодня не примет, тем лучше. И вообще вся эта история с бабкиными «предчувствиями», дурацкими снами, их с Кравченко приездом — неизвестно зачем в совершенно незнакомое место к совершенно чужим людям — показалась ему глупейшей авантюрой. «Вадька насчет оплаты пока ни слова не спросил, и я тоже. Но если она нас каким-то образом нанимает, то ведь надо как-то.., черт, неудобно! Пусть это он спрашивает».

А о трупе на обочине шоссе он вспоминал все с той же брезгливостью, к которой теперь еще примешивалось и раздражение: столько времени потеряно. И ради чего?

Какое к ним это имеет отношение?

Из глубины дома донеслись звуки рояля. Кто-то наигрывал мелодию из «Шехеразады» Римского-Корсакова — подбирал по слуху и ошибался. Мещерский вздохнул: что ж, к музыке в этом доме, видимо, придется привыкать.

Комната, куда привел их Файруз, располагалась на втором этаже в конце длинного коридора, застеленного синей бельгийской дорожкой.

— Уютно, евродизайн, — Кравченко отодвинул зеленую штору и выглянул в темное окно. — Ну и что будем делать дальше?

Однако «дальше» делать ничего не пришлось. Агахан сообщил, что Марина Ивановна чрезвычайно рада их приезду, но просит ее извинить — приняла таблетку и уже в постели.

От предложенного ужина приятели скрепя сердце вежливенько отказались: час ночи, пора хозяевам и покой дать. Лицо Кравченко при этом выражало неподдельное Страдание, но держался он просто героически.

— Если хотите, я могу вас завтра разбудить, — предложил Агахан. — Завтракаем мы в девять.

— Не беспокойтесь, мы сами, — Кравченко улыбался. — Кто рано встает, тот…

— Долго живет, — донеслось с порога. Они обернулись и увидели молодого человека в синем махровом купальном халате: невысокого, хрупкого, чем-то смахивающего на Киану Ривза из «Маленького Будды» и одновременно на Георгия Шипова. — Здравствуйте, с приездом. Вы — Сергей, — он крепко пожал руку Мещерскому. — Видите, я угадал. А вы Вадим. Очень приятно. Андрей. — И он подал Кравченко влажную после купания ладонь.

И голос его, хотя и несколько высокий, но вполне мужской, — и это дружеское рукопожатие произвели на приятелей весьма благоприятное впечатление. Мещерский, например, вообще готовился узреть в лице Андрея Шилова нечто уж совсем женоподобное — трансвестита какого-нибудь. Но все оказалось вполне в рамках приличия.

— Ты, Агахан, лучше потрудись меня разбудить пораньше, а ребятам дай поспать с дороги, — усмехнулся Шипов. — Сергей, Марина Ивановна просила меня узнать, как здоровье Елены Александровны?

— Передайте — все в порядке, для ее возраста, конечно.

Певец кивнул и, пожелав напоследок гостям спокойной ночи, вместе с Файрузом покинул комнату. Последнее, что Мещерский видел перед тем, как погрузиться в сон, был Кравченко, с независимым видом направлявшийся в ванную смывать с себя пыль этого чересчур уж затянувшегося дня. Дня, с которого, как они впоследствии убедились, и начались все загадочные и трагические события.