Смерть эксперта-свидетеля - Филлис Дороти Джеймс

Эта комната все еще оставалась в значительной степени комнатой школьницы. На стенах – две полки с учебниками, еще одна – с коллекцией кукол в национальных костюмах и пробковая доска с вырезками из воскресных приложений к газетам и фотографиями подруг. Рядом с кроватью – плетеный стул с большим плюшевым медведем. Дэлглиш снял его, положил на кровать рядом с Брендой и сел на стул сам. Спросил:

– Ну, как вы себя чувствуете? Получше?

Она импульсивно наклонилась к нему. Широкий рукав кремовой ночной блузы опустился, прикрыв усыпанную веснушками руку пониже локтя.

– Я так рада, что вы пришли, – сказала она. – Никто не хочет говорить со мной об этом. Никто не может понять, что мне просто надо иногда про это поговорить, и лучше всего сейчас, пока все еще свежо в памяти. Это ведь вы меня нашли, правда? Я помню, как меня подняли – почти как Марианну Даствуд в романе «Чувство и чувствительность»,[53]и помню такой приятный шерстяной запах от вашего пиджака. Но после этого совсем ничего не могу вспомнить. Правда, я помню, как в колокол позвонила.

– Вы очень умно поступили. Мы поставили машину на въездной аллее Лаборатории – и услышали колокол. А иначе труп нашли бы только через много часов.

– На самом деле это было не так уж умно, просто я в панике была. Вы, наверное, поняли, что случилось? Я камеру у велосипеда проколола и решила пешком домой пойти через новое здание. Потом вроде бы дорогу потеряла и запаниковала. Подумала про убийцу доктора Лорримера и вообразила, что он меня в засаде ждет. Даже вообразила, что это он шины проколол, нарочно. Сейчас это глупым кажется, но тогда так не казалось.

– Мы осмотрели велосипед, – сказал Дэлглиш. – Днем мимо Лаборатории прошел грузовик со щебнем, и немного щебня просыпалось на дорогу. У вас в обеих шинах нашли по острому осколку кремня. Но совершенно естественно, что вы испугались. Вы не можете вспомнить, кто-то и на самом деле был в новом здании?

– Нет, не на самом деле. Я никого не видела, и мне кажется, просто вообразила себе, что слышу какие-то звуки. Во всяком случае, большинство из них. На самом-то деле меня сова, испугала. Потом я выбралась из этого здания и в панике бросилась через поле, прямо к часовне.

– У вас не создалось впечатление, что там, в часовне, мог быть и кто-то живой?

– Ну, знаете, там же никаких колонн нет, за которыми спрятаться можно. Странная часовня, правда? Не похожа на святое место. Может, в ней просто не так уж много молилась поэтому? Я до этого только один раз там была, когда доктор Хоуарт и еще три сотрудника из Лаборатории давали там концерт, оттого и знаю, как она выглядит, А вы хотите сказать, что он там мог за скамьей присесть и следить за мной? Ужас какой!

– Да, разумеется. Но сейчас, когда вы в полной безопасности, вы можете постараться подумать об этом?

– Могу, раз вы здесь, со мной. – Она помолчала. – Я не думаю, что он был там. Я никого не видела и, кажется, никого не слышала. Но я была так перепугана, что, наверное, и не могла бы никого заметить. Все, что я смогла там увидеть, это висящую у стены груду одежды, а потом – лицо, нависшее прямо надо мной.

Дэлглишу не было необходимости предупреждать ее о важности своего следующего вопроса:

– Вы можете вспомнить, где нашли стул? Его точное положение?

– Он лежал, опрокинутый, тут же, справа от висящего тела, как будто она отбросила его ногами. Мне кажется, он лежал на спинке, но, может быть, и на боку.

– Но вы совершенно уверены, что он упал?

– Совершенно уверена. Я помню, что перевернула его, чтобы поставить прямо. Чтобы на него залезть и дотянуться до веревки от колокола. – Она смотрела на него блестящими, ясными глазами: – Мне не надо было этого делать, да? Теперь вы не сможете сказать, она на нем следы и комочки земли оставила или я? Для этого инспектор Мэссингем мои туфли вчера забрал, да? Мне мама сказала.

– Да, для этого.

Стул будет проверен на наличие отпечатков, потом его отошлют в лабораторию Столпола для обследования. Но это убийство – если это убийство – было преднамеренным. Дэлглиш сомневался, что на этот раз убийца сделал хоть одну ошибку.

Бренда сказала:

– Одна вещь все-таки меня поразила. Странно ведь, правда, что там свет горел?

– Это еще один вопрос, который я хотел вам задать. Вы вполне уверены, что часовня была освещена? Это не вы сами включили там свет?

– Я вполне уверена, что света там не зажигала. Я увидела свет сквозь деревья. Вроде как Божий город,[54]понимаете? Конечно, разумней было бы к дороге бежать, раз уж я выбралась из нового здания. Только я вдруг увидела часовню, как тень за деревьями, и окна ее светились, правда, не очень ярко, и бросилась туда почти инстинктивно.

– Думаю, действительно инстинктивно. Ваши предки так и поступали. Только они искали бы прибежища в храме Святого Николая.

– А я все время про свет этот думаю, как только проснулась. Похоже на самоубийство, правда ведь? Я не думаю, что люди кончают с собой в темноте. Я уверена, что я бы не смогла. Не могу даже представить, что могла бы убить себя, если, конечно, не заболела бы безнадежно, или одна бы осталась и некому помочь, или боли бы страшные были, или бы кто пытал меня, чтоб что-то важное выведать. Но если бы я решилась на такое, я бы свет не стала выключать. Захотела бы в последнюю минуту свет видеть, перед тем как во тьму уйти, а вы? Но убийцы ведь всегда хотят отсрочить обнаружение трупа, правда? Тогда почему он свет не погасил и дверь не запер?

Она говорила в счастливом неведении горя: болезнь, одиночество и боль были от нее столь же далеки и столь же нереальны, как и пытки.

– Возможно, именно потому, – сказал Дэлглиш, – что он хотел, чтобы это выглядело как самоубийство. И первое, что вам пришло в голову, когда вы обнаружили труп, было, что она покончила с собой?

– В тот момент – нет. Я была слишком напугана, чтобы думать. Но как только проснулась и начала все это обдумывать, – да, мне кажется, я и вправду думаю, что это – самоубийство.

– Но вы не можете сказать, почему вы так думаете?

– Может, потому, что это так странно – взять и повесить человека, чтобы убить. Но самоубийцы ведь часто вешаются, правда? Предыдущий свинарь мистера Боулема так и сделал – повесился в десятинном амбаре. И старая Энни Мейкпис. Я заметила, что здесь, на Болотах, люди или стреляются, или вешаются. Вы же знаете, на ферме всегда и ружье найдется, и веревка.

Она говорила свободно, без стеснения и страха. Всю свою жизнь она прожила на ферме. Рождение и смерть здесь были обычным делом: рождение и смерть животных, так же как и рождение и смерть людей. А долгие зимние ночи на Болотах несли с собою миазмы сумасшествия или отчаяния. Но не для Бренды.