Сделка Райнемана - Роберт Ладлэм

– Миссис Камерон скромничает, мистер Сполдинг, – счел нужным заметить посол. – Она исключительно ценный работник, и я даже не знаю, что делал бы без нее наш небольшой коллектив.

– Я уже в этом убедился, сэр... Как вы думаете. Джин, мог ли кто-нибудь подозревать, что вы разыскиваете квартиру для нового атташе посольства?

– Думаю, что нет. Во всяком случае, встретили меня в конторе весьма радушно, как близкого человека, – надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать... Ее владелец вел себя исключительно тактично, не задавал никаких лишних вопросов. Я, со своей стороны, не назвала ему ни одного имени.

– А что же вы можете сказать о владельце дома? – спросил Дэвид.

– Я ни разу не видела его. Большинство квартир принадлежит богатым людям, проживающим в районах Тельмо или Палермо. Все делается с помощью агентов по найму.

– Господин посол, были ли для меня какие-нибудь сообщения? Может быть, кто-то звонил мне? – обратился Дэвид к Грэнвиллю.

– Нет, я ничего об этом не знаю. Если бы было что, то мне, я уверен, немедленно доложили бы. И мы, само собой разумеется, тотчас же разыскали бы вас.

– Я хотел спросить еще о человеке по фамилии Кенделл... – Кенделл? – перебил посол. – Я слышал эту фамилию... Кенделл... Да, Кенделл. – Грэнвилль заглянул в бумаги, лежащие перед ним на столе. – Вот. Уолтер Кенделл прибыл сюда вчера ночью, в десять тридцать. Остановился в отеле «Альвеар», это возле парка Палермо. Прекрасный старый отель. – Грэнвилль посмотрел на Сполдинга. – В книге постояльцев записался как экономист, занятый в сфере промышленного производства. Я дал полную информацию? Может быть, он из тех финансистов с Уолл-Стрит, о которых я упомянул вчера?

– Он должен сделать тут кое-что, связанное непосредственно с моей работой. – Дэвид не стал скрывать своего нежелания вдаваться в подробности относительно Уолтера Кенделла. В то же время он ощутил интуитивное стремление ввести в курс дела Джин Камерон – естественно, в допустимых пределах. – Моя основная задача – выступать в роли посредника между финансовыми кругами Нью-Йорка и Лондона, с одной стороны, и банкирами в Буэнос... в Би-Эй, с другой. – Дэвид постарался улыбнуться так же открыто, как это делала Джин. – Думаю, я попал в довольно глупое положение. В банковских делах не разбираюсь: для меня что актив, что пассив – все едино. Но Вашингтон остановился на моей кандидатуре. Господина посла беспокоит отсутствие у меня опыта?

При этих словах Сполдинг взглянул на Грэнвилля, чтобы напомнить старому послу: о финансовых кругах еще можно говорить, но не более того. Ничего конкретного, никаких имен. Эрих Райнеман по-прежнему должен оставаться в тени.

– Да, такую мысль я высказывал, признаю... Но это – не предмет для обсуждения. Скажите-ка лучше, что вы собираетесь предпринять в связи со вчерашним происшествием. Полагаю, мы должны направить в полицию официальное заявление, в котором выразили бы свое возмущение по поводу данного инцидента. Нельзя мириться с подобными вещами.

Выслушав мнение Грэнвилля, Дэвид сидел какое-то время молча, взвешивая все «за» и «против». Потом спросил:

– А не вызовет ли это шумиху в газетах?

– Думаю, что нет, – ответила Джин.

– У посольских атташе водятся денежки, – сказал Грэнвилль. – Их не раз уже обворовывали. И поэтому в газетах этот случай будет расценен как попытка ограбления. Как оно, возможно, и было на самом деле.

– Хунта не любит, когда в печати появляются такого рода сообщения. Они никак не соответствуют тому, что хотели бы видеть в газетах полковники, контролирующие, кстати, всю прессу, – произнесла Джин, глядя на Дэвида. – А посему о том, что приключилось с вами, читатели, скорее всего, так ничего и не узнают.

– Если мы не подадим жалобу в полицию на то, что меня пытались ограбить, там будут считать, что за этим стоит что-то более серьезное. К такому повороту событий я пока не готов, – сказал Сполдинг.

– В таком случае, что бы там ни было, мы сегодня же утром обратимся в полицию с официальным заявлением. Но для этого я должен предварительно получить соответствующий рапорт за вашей подписью. Может, вы продиктуете, что следует написать? – Было видно, что Грэнвиллю хотелось бы побыстрее покончить со всеми этими вещами. – Говоря откровенно, мистер Сполдинг, до тех пор, пока мне не станет известно что-то более конкретное, я буду все же склоняться к мысли, что мы имеем дело с самым банальным случаем – с попыткой ограбления богатого американца, который только что прибыл в эту страну. Ходят слухи, что таксисты в аэропорту организовали воровскую шайку, и ваши extranjeros – эти «иностранцы» – вполне могут быть ее членами.

Дэвид поднялся. Он обрадовался, что Джин сделала то же самое.

– Принимаю вашу версию, господин посол. Годы, проведенные в Лиссабоне, сделали меня чересчур подозрительным. Что правда, то правда.

– Не стану возражать. Итак, будьте добры, составьте рапорт.

– Слушаюсь, сэр.

– Я пришлю ему стенографистку, – обратилась к послу Джин. – Со знанием двух языков.

– В данном случае знание двух языков не обязательно: я буду диктовать на испанском, – сказал Дэвид.

– Ах да, я забыла, – улыбнулась Джин. – Бобби ведь говорил, что нам прислали умницу.

* * *

Дэвид считал, что все началось с их первого ленча. И хотя Джин уверяла его, что это произошло несколько раньше, он оставался при своем мнении. Ей так и не удалось убедить его, что отсчет времени следует вести с того момента, когда он произнес: «А Би-Эй, что ни говорите, это вам не Монтевидео!» В этой фразе было что-то по-мальчишески озорное, и – никакого смысла.

Но что действительно имело смысл, так это то, что оба они осознали, хотя и не говорили об этом вслух, сколь хорошо и легко им вдвоем, спокойно и радостно. Молчание не тяготило их. Смех звучал беззаботно и весело.

Это было чудесно. И все потому, думал Дэвид, что нынешние их отношения сложились как-то сами собой. И у него, и у Джин были веские причины избегать близости. У Сполдинга впереди – ничего определенного. Он может лишь надеяться на то, что ему удастся уцелеть, чтобы начать где-нибудь все с нуля. Для того же, чтобы выжить, нужны ясная голова и способность как можно дальше гнать от себя воспоминания, от которых не становится легче. Это для него – главное сейчас. И он знал также, что Джин до сих пор глубоко переживает гибель мужа. Поэтому, вполне возможно, зародившееся в ней новое чувство вызовет в душе этой женщины невыносимо мучительное ощущение вины перед тем, кто продолжал жить в ее памяти.

Она сама объяснила ему, что там было и как. Ее муж не имел ничего общего с теми делающими блистательную карьеру летчиками, о которых говорится столь часто в очерках, посвященных военно-морским силам США. Он испытывал постоянный страх, но не за себя: ему претила мысль, что придется кого-то убивать. Он охотно бы уклонился под благовидным предлогом от военной службы, если бы не знал, что это вызовет недоумение окружающих и затронет честь его жены и семьи. И, не принадлежа к сильным личностям, способным до конца отстаивать свои принципы, положился на волю случая: так было проще.