Дело шести безумцев - Элла Чак

Подсвети тропинку свечкой,

Здесь обитель состраданья.

Сложно быть простой и просто.

Вьются вьюгой мои стебли,

Из могил пробьются в гнезда,

И совьются, и прольются

Алым, красным, кровяным,

Коль отверстья пулевые,

Дверь в прощение…

Иные… прочитают, разгадают,

Им дарую я спасенье,

Остальным – освобожденье.

– «Приходи ко мне без страха», – повторила я, – «подсвети тропинку свечкой».

– Стандартные бытовые свечи горят по шесть или восемь часов, – ответил Камиль. – Хватит, чтобы пройти три часа в одну сторону.

– Свечи, Камиль. Я держала в руках свечу, когда была с ними в храме. Такие горят минут сорок, – вытащила я сверток восковых свечей всех размеров. – Я зашла в церковь, представляешь? Поставила свечи за здравие родных и за упокой сестер. Алла была крещеной. За ее упокой я тоже поставила.

– Легче стало?

– Ты врач и скептик. Ты не веришь в такое.

– Я с Воеводиным работаю. Всякое видел. Или читал. Или слушал его байки. Я верю даже в большее, чем существует.

– Помнишь, что Айхал сказал? Про ледяные сердца? Ты свое тоже в морозильной камере морга хранишь? С тех пор, как получил ранение?

– А с тех пор как развелся, добавил туда же миндалевидное тело. Чтобы не шарахнул фенилэтиламином снова.

– Ты любил жену? Не слишком личный вопрос? Могу прочитать тебе в словарике, что означает существительное «любовь».

– Она была простой и домашней. Понятной. Не умела видеть между строк. Она бы к этому лабиринту в жизни не подошла. Устроила бы сцену за потраченные деньги из семейного бюджета и покрутила бы пальцем у виска, если б услышала, что я пойду туда ночью без страховочного троса с одной свечой в руке.

– И была бы права, – улыбнулась я. – Если б мы могли, как она… мы бы не были одиноки.

– Максим тебя простит. Я уверен, – добавил нам кипятка Камиль и разломил пополам шоколадку, – его отрезанным пальцем не отпугнешь.

– Это отпугнуло меня, Камиль. Я напала на него, напала на тебя. Мы жуем пополам еду и пьем по очереди из одного стакана, но сколько так может длиться? Так жить не получится. И потом, не забывай, что стало с моей мамой и с Владиславой. Шок стимулировал врожденную шизу… ну или что там. И со мной будет так же… я свихнусь, как они… я начну жарить аквариумных рыбок.

– Воронцова в клинике?

Я кивнула:

– Максим рассказал. Она молчит. Ни звука не произнесла с той ночи. Пишет картины. И на всех лицо ее дочери. Вопрос, Камиль: тяпки мне закупать или кисточки?

– С точки зрения наследственности – тяпки, – честно ответил он, – шансы перенять это как шансы встретить на улице динозавра. Пятьдесят на пятьдесят.

– А часто ли ты встречал тирекса в булочной?

Когда в лагере стихло, мы вернулись к арке. По земле волочились страховочные тросы. Где-то внутри шастала команда сталкеров, не выпустившая еще ни одной ракеты, и, переглянувшись, мы с Камилем шагнули внутрь.

– Поджигай, – протянула я свечу, и Камиль зажег наши обе. – Идем.

– Куда? Есть план?

– Прямо, до первого поворота. Больше пока некуда.

Свечи горели десять минут, когда мы оказались на первой развилке.

– Дальше?

– Думаю.

Я прижалась полыхающим лбом к ледяной стене, высотой в тридцать метров, приятно охлаждая голову. Как недавно лопнули капилляры у меня в глазах, так где-то под ледяной гладью вспыхнули алые дорожки, похожие на тонкие длинные корешки, стоило приблизить к ним пламя свечи.

– Камиль… тут что-то есть во льду… что-то алое.

Мы разошлись в противоположные стороны и принялись двигать свечами вверх и вниз.

– «Заходи ко мне без страха», – повторила я, – Камиль! Сюда! Ты видишь? Нити подо льдом…

– Это выглядит как пурпура вибекс – полоски капиллярных кровоизлияний. Так произошло с твоими зрачками перед тем, как… твой Стив напал на меня.

Я мысленно подвела промежуточный итог:

– У меня Стив, а у тебя Анна, у которой мое лицо. Почему она выглядит так же, как я? Ты не думал?

– Над этим феноменом подумаю после того, как решим феномен Аллы.

Он молчал, а свечи прогорали.

– Идем! – махнула свечой. – Это какой-то пигмент во льду, который светится от огня.

Воск капал по коже, но я не чувствовала боли. Следуя за пятнами алого пурпура, мы с Камилем свернули бессчетное количество раз, и уже ни один из нас не нашел бы обратной дороги. Когда огарок свечи коснулся кончиков пальцев, наша путеводная алая нить метнулась вверх.

– Куда дальше? – уставилась я на стену.

– Вверх, судя по направляющей.

– По стене? Она тридцать метров в высоту.

– Для этого пригодятся ледорубы и винтовые болты. – Блеснули в ледовом зазеркалье колюще-режущие предметы, и у меня похолодели пальцы.

Что-то внутри шелохнулось тем неприятным воспоминанием, какое осталось после бала и после разборок с Камилем за гаражами. Сестры… брызги крови… нож в моей руке… осколок битого стекла.

– Кира…Кир? – встряхнул он меня за рукав. – Опять?

– Нет… но… ими я тоже смогу разрубить тебе сонную артерию.

– Придумай себе свою мечту. Про артерию уже занята, – сунул он мне в руки ледорубы. – Замахиваешься, втыкаешь в лед, потом бьешь ногой на той же стороне, где маховая рука. Замах и удар второй рукой, нога. Ты мало весишь. Легко заберешься.

– Я вообще-то хоккеистка в прошлом и чуть-чуть фигуристка. Я всегда любила лед.

– Видел.

– Что?

– Запись выступления. Под скрипку. Это было очень… технически сложно.

– Иногда мне кажется, я все еще вращаюсь в том прыжке, готовая упасть.

– Так и будет.

– Типа, я грохнусь?

– По всем законам физики – да.

– Ну спасибо, Камиль!

– В исключительных случаях от тебя зависит только, куда именно ты грохнешься.

Я закрепила ремни ледорубов вокруг запястий, где недавно были стяжки. Кожа заныла, но я не подавала вида. Что будет со склеенной хирургическим клеем спиной и зашитой рукой, когда придется подтягиваться?

Надеюсь, я не развалюсь на зигзаги.

– Стой, – повернул меня к себе Камиль за плечи.

– Мы что-то забыли?

– Тебе сейчас нужно это.

Вытянув руки, он молниеносно надавил мне на три точки: в лоб, ключицу и кончик среднего пальца. Тут же перестало дергать швы, перестало тянуть спину и даже самые старые раны на запястьях больше не беспокоили.

– Запатентуй эту обезболку!

– Это знание уже принадлежало людям, но было утеряно. Эффект продлится час. Потом боль вернется.

– Лучше пусть ноет тело, чем душа.

– Согласен.

Камиль опережал меня на половину корпуса, двигаясь справа.

– Вниз не смотри, – подсказывал он, когда я зависла на середине стены, представляя, что будет, если сорваться.

– Это стена