Veritas - Рита Мональди

– Насколько важен Ландау, можно понять, если взглянуть на карту, – сказал Атто, рисуя в воздухе своими старыми костлявыми пальцами силуэт Европы.

Вернувшись на Химмельпфортгассе, я испытал жгучую потребность поговорить с аббатом Мелани, рассказать ему о событиях, получить утешение и совет, но больше всего мне хотелось посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть его реакцию на мои слова. Я хотел понять, не стоит ли Атто за смертью Христо или же шахматист, как и его товарищ Данило, был вынужден поплатиться жизнью за свое опасное занятие.

Поэтому я, с забрызганным грязью лицом, наполовину замерзшими конечностями и мыслями все еще о молодом болгарине, в смерти которого, возможно, был виновен исключительно я, постучал в двери Атто.

Мне открыл племянник. Лицо его было опухшим, голос хриплым, его сотрясали приступы сильного чихания. Его постигла жестокая простуда.

Он с удивлением отметил мой странный вид, а также поздний час. Мелани уже был в постели.

– Простите, пожалуйста, синьор Атто, – начал я, – я же не знал, что…

– Не беспокойся. Я лег только из скуки. Что еще остается старому слепому человеку, живущему в монастыре, кроме как ложиться спать с петухами?

– Если вы желаете отдохнуть, то я уйду…

– Напротив. Я уже велел искать тебя. Эта проклятая графиня Пальфи: я приказал весь день следить за ее дверью, но все напрасно. Может быть, она и любовница императора, но ведет жизнь монахини. Не сравнить с Монтеспан… Поистине добродетельны эти австрийцы, даже прелюбодеи! Добродетельны и скучны.

– Синьор Атто, у меня плохие новости. Христо Хаджи-Танев, еще один товарищ Симониса, мертв. Его ударили ножом, а потом утопили в снегу.

Я рассказал ему об ужасных событиях в Пратере, а также о том, как сам едва избежал смерти. Он слушал меня молча. Ничего не понимая, Доменико крестился, слушая мой рассказ, и бормотал что-то вроде того, где они оказались: в Вене или в аду.

В конце Атто спросил меня:

– Как была фамилия у этого Христо?

– Хаджи-Танев.

– Ха… как?

– Произносится Хаджитанев, он был болгарином.

Мелани иронично поднял брови, словно желая сказать: «Так я и думал».

– Значит, наполовину турок, – презрительно заметил он.

– Как это? – удивился я.

– Вижу, ты настолько же несведущ в географии, как и в истории. Болгария на протяжении четырехсот лет живет под османским игом, она является частью Румелии, как называют турки европейскую часть своей империи.

От удивления я замолчал. Получается, Христо был подданным Блистательной Порты.

– А как он зарабатывал себе на жизнь? Случаем, не испытывал склонности к опасным занятиям?

Заданный столь предвзятым тоном вопрос сбил меня с толку.

– Он был шахматистом. Играл на деньги.

Атто Мелани молчал.

– Я знаю, что профессиональные игроки рискуют, – добавил я, – но снова был убит товарищ моего помощника, и – какое совпадение – тоже как раз в тот миг, когда мы собирались с ним встретиться. Кроме того, его убийцы стреляли в меня. Зачем им Делать это, если смерть Христо не связана с турецким агой?

– Все очень просто. Потому что они опасались, что ты их видел. Может быть, они были из тех кругов, кто играл с Христо в шахматы, и хотели остаться неузнанными. Почему ты задаешь столь глупые вопросы?

– Может быть, у меня и глупые вопросы, но вы кажетесь не очень потрясенным смертельной опасностью, которой я совсем недавно подвергался.

– Послушай, что касается смерти человека из Понтеведро, то здесь, полагаю, нет никаких сомнений в том, что это было сведение счетов. И Хаджи-Танев умер потому, что сделал неверный шаг, или, точнее сказать, неверный ход. Смотри, не делай и ты неверных ходов. О тебе я горевал бы совершенно искренне, но тот, кто сам виновен в своем несчастье, пусть оплакивает себя сам.

– Вам действительно больше нечего мне сказать?

– Мне – нет. Но если ты непременно хочешь найти виновного, то посмотри в зеркало: все, кто встречаются с тобой, умирают, – подытожил он со злобной ухмылкой.

Я не стал спорить. Новость о том, что Христо был османом, наполнила мою грудь сомнениями. Кроме того, этот злобный аббат продолжал отказываться воспринимать смерть молодого студента всерьез, и в результате моей настойчивости он еще больше замыкался в себе. Однако я слишком устал, чтобы думать об этом.

Пока Атто с помощью Доменико и слуги сел на постели, я вынул из сумки платок, чтобы вытереть им лицо. При этом на пол упала серебряная монета, которую Клоридия взяла во дворце принца Евгения.

– Что это такое? – тут же спросил Атто, нахмурив брови и глядя в моем направлении.

Я с удивлением рассматривал его странный взгляд.

– Моя слепота ночью несколько отступает. Заслуга терминалии, отвара, который называют hicra picra,[57]и того обстоятельства, что я в любую погоду сплю с босыми ногами, – оправдывался он. – Как бы там ни было, что это только что был за звон?