Ne-bud-duroi.ru - Елена Афанасьева

Снова снился тот сон, с Никитой и дочкой. Будто я —это одновременно и я, и наша девочка. Еще во сне понимала, что это сон, и ужасно не хотела просыпаться. Прошлый раз было так грустно возвращаться в реальность. Да и что с того дня началось — вспомнить страшно.

Медленно открыла глаза. Солнце! По всей комнате. И на портрете женщины с доставшимся мне невероятным ожерельем — куда такое надевать и где хранить?! И на стене, разгромленной теперь уже в позитивном ремонтном смысле. И на моей драгоценной аппаратуре. И на плакате «До бабы-ягодки осталось…» И на лице спавшего рядом Ни-китки. Почти не изменившемся лице.

— Эгей, бывший муж! Пора вставать. Родина зовет!

— Какая родина? Кого зовет? — спросонья пробормотал Кит. И, как когда-то, накрылся сверху подушкой, чтобы не мешали.

— Американская родина зовет своего американского гражданина. Машина будет у подъезда через 40 минут. Самолет ждать не станет.

Никита сел на кровати и пятерней расчесал свои ничуть не поредевшие, разве что поседевшие волосы.

— Димка расстроится, что тебя не увидел. Если б он знал, что ты здесь, сбежал бы из своего космоса.

— Сколько ему там еще осталось?

— Три недели. Особо настойчивые барышни уже обрывают телефон, в солдатки записываются.

— К его возвращению и я постараюсь вернуться.

— Так не бывает.

Мне не хотелось говорить о том, что между нами снова случилось. Мне даже думать об этом не хотелось. Пусть все это просто будет. Просто будет. А что дальше, то дальше. Прошлой ночью Кит начал говорить, что ему потребуется время, — обязательства перед компьютерной компанией, перед Джил и ее тринадцатилетней дочкой, которая считает Никиту отцом, проблемы с закладной по дому и прочее, и прочее… Но для меня это все было уже неважно. Когда человека долго не кормили и вдруг дали наесться до отвала, в момент этой опьяняющей сытости не приходит в голову спрашивать, насколько регулярно будут кормить дальше. Глупо, наверное, что не приходит.

— Подумай, а может, лучше в Америку? И для Димки там больше простора, — снова предложил Никита.

— Эх, папаша, ребеночек-то вырос! А вы и не заметили, что Джойка давно уже может обходиться и без моей груди.

— Я не могу, — не поддержал моего шутливого тона Кит. — Как оказалось…

Отвернулась к стенке, чтобы скрыть улыбку. Такую дурацкую, такую глупую, безнадежно счастливую улыбку для тетки моих лет.

Однажды, словно разложив камешки на ладошке, я пыталась сосчитать крупинки собственного счастья. И каждый раз оказывалось, это было не само счастье, а лишь его предчувствие или сожаление о нем. Думала, что только начинаю путь в гору, и успевала опомниться, только когда заканчивала спуск. Или же счастье случалось с каким-то существенным «но». То «мама не велит», то грудному Димке пеленки надо стирать, то «как он мог мне изменить», то «посмотри, что в стране делается»…

И сейчас для этого «но» оснований было предостаточно. В ответ на мой звонок лекарю последовало уклончивое: «Вам перезвонят». Лешкина охрана буквально приклеилась ко мне. Не удивлюсь, если они сняли комнату у Лидии Ивановны и наслаждаются интершумом нашего с Киткой внезапного воссоединения. Моя соседка в эти дни обихаживала внезапно обретенного японского внука и радовалась: «Будет кому квартиру оставить, хоть умру спокойно!» Арата, чтобы не повредить моему внезапно склеившемуся браку, тактично переселился к женщине, которую так любил его дед. Кажется, всю чехарду наших невероятных приключений этот японский мальчик воспринял как должное. Может, подумал, что в этой загадочной соседской стране так принято?

Но мне было хорошо. И спокойно. Разве этого мало?

Отчетливо слышные в воскресной тишине куранты на Спасской башне били одиннадцать.

— Опоздаешь.

В унисон с последним ударом кремлевских часов, за время жизни в этой квартире ставших для нас обычным уличным шумом, раздался телефонный звонок.

— Вы просили о встрече…

— Я ни о чем не просила. Насколько понимаю, это меня просили, если так можно назвать все, что со мной делали или пытались делать…

— Завтра вас пошлют на ответственную съемку. Захватите с собой то, что вы должны вернуть.

— Меня каждый день посылают на прорву ответственных съемок, откуда я узнаю…

— Эту не перепутаете…

Еще через пятнадцать минут, в разгар нашей «любви на дорожку», позвонили из агентства.

— В 12.00 в Белом доме у тебя съемка министра. Вход через восьмой подъезд.

Служебное задание слушала невнимательно, не до того было. И только когда мы с Никитой остановились, сопоставила два последних звонка. Так! Значит, господа раз-бойнички ждут меня в Белом доме.

Посмотрела на жемчужину. Брать — не брать? Последние три дня мы с Никитой очно и с Лешкой по телефону спорили, отдавать ли ее вымогателям. Мужики настаивали — категорически не отдавать. «Чтобы не поощрять всякую нечисть!» И хотя удовлетворять нездоровую алчность моих преследователей мне тоже не хотелось, но слова из письма Араткиного дедушки о приносимых этой жемчужиной несчастьях вертелись в голове. Глупость, конечно, суеверие. Но лучше уж без драгоценной жемчужины, чем с тяжелой душой.