Отражение Ворона - Дмитрий Вересов

«Не знаю, – подумал про себя Иван, – может, и похожи, когда гадят… Впрочем, ей виднее – она за этим Пуэбло Мария-Жу-Жу унитаз драит… Он, кстати, бухгалтером оказался. У него в Лиссабоне – аудиторская компания… Эх! „Бух-галтер, милый мой, бух-галтер! Вот он какой – совсем простой…“ И хобяк он у нее имеет положительный – программы для компьютера пишет… то-то у них, надо полагать, веселье дома! Писать программы в виде домашнего увлечения – это что-то по типу того, как раньше положительные во всех отношениях мужья лобзиком выпиливали или по фанерке выжиганием занимались… Класс! Луис Альберто из сериала! И маму его Чоле, наверное, зовут».

Гуляя по Авенидо Де Либердад в ихнем Лиссабоне, обратил Ваня внимание, что все португальцы невысоки: сто семьдесят – это у них самый рослый, и все поголовно в клетчатых пиджаках.

У Ваньки тоже завалялся в шкафу клетчатый пиджак – он его года три как не носил. И Ванька подумал: «Надо его послать Хосе Жу-Жу, пускай носит в свою бухгалтерию… Правда, пинжак ему будет великоват».

От великого до смешного – один шаг. Только Великий живет в Питере, а смешной – в Лиссабоне.

Но живет с его Алиской!

Вот беда!

Встав утром в полпервого пополудни, похмелившись заблаговременно запасенной бутылкой пива, Ванька шел в магазин, затаривался… Потом выпивал полбутылки водки и садился к компьютеру.

Писать стихи…

Когда твоя ладошка узкая в моей руке дрожала

Подобно рыбке золотой

И нежно пенною волной

Вдоль моего виска бежала

Я понял – утонуть в тебе удел завидный

Охотнику до редкой красоты

Поскольку море ты

Где берегов в глазах не видно4

Ах!

И Иван наливал себе еще один стакан…

В той самой Португалии – на пляже где-то между Капо Дель Рока и Кашкайшем, из взятого Ванькиным приятелем напрокат автомобиля – соотечественники Алискиного Хосе-Жу-Жу по их национальному обычаю – украли Ванькины вещи. Смешно вспоминать! Среди прочего был и сборник рассказов Довлатова. На русском-то языке! Зачем им?

Ванька его творчеством никогда особенно не восторгался, но на днях услышал по «Радио Свобода» передачу, где рассказывали о зарубежном этапе литературной деятельности покойного писателя, ну, и читали при этом некоторые письма, где в частности Довлатов писал своему другу издателю: «Посылаю новую вещь – вроде эссе. Тут все негодяи выведены под собственными именами».

Ваньке тоже хотелось… Руки так и чесались, ну так и чесались…

Он так и не состыковался с нею во времени.

Разница в возрасте – это не просто разница в возрасте.

Это пропасть между несовместимыми культурами.

Алиска – бесстыдница. Теперь время такое, и все они, дети перестройки, напрочь лишены того, что в недавнее время в женщинах еще так явственно проявлялось… Еще с детства Ваньке врезалось из где-то прочитанного: «Если женщина не стесняется перед тобой своей наготы, значит, она тебя не любит…» Интересно, в некоторых женщинах он это прослеживал очень явственно.

Но теперь… но нынче не знаешь, что и думать. Говорит «люблю» – и ходит по квартире, в чем мать родила… Туда-сюда ходит – и говорит «люблю».

А Алиска не признавала на окнах занавесок. Ванька ей говорил: «Там же все мужики из соседнего дома к биноклям приникли»… А она только смеялась и с зажженным светом ходила по квартире туда-сюда.

Но ночью… Он оценил. Он по достоинству оценил это окно без штор. С его луною в полнеба. С темно-серыми облаками, несущимися вдаль, как наши грехи несутся в ад, унося последние частицы нашего живого бессмертия.

У нее в постели он помнил не столько саму – мягкую, послушную и желанную – Алиску, сколько ее окно…

Он неделями не включал телевизор. Да и зачем? Любоваться опухшей физиономией Всенародно Избранного с его утробным «ну-у, понима-ашь…»? Услаждать слух бездарной до цинизма попсой, официально именуемой «современной российской эстрадой»? По сотому разу смотреть остохреневшее «Золото наших цепей»?

Черный «Панасоник» – Алискино наследство – без дела пылился в углу, «ленивка» давно уже куда-то запропастилась.

Но в тот день словно неизвестная муха его укусила. Неосознанно, будто делал это по нескольку раз на дню, он подошел к телевизору и нажал на кнопку.

На подернутом пылью экране проступило изображение Тани Лариной – его бывшей, но до сей поры единственной жены. Держа в руках статуэтку золотого «Оскара», она что-то взволнованно говорила в микрофон. Ее слов не было слышно: кадр был смонтирован так, что под немую картинку шла звуковая дорожка с инструментальной версией «Прощальной песни» из ее первого фильма, фоном к характерному тенорку известного телеведущего:

– …помним под именем Татьяны Лариной, талантливой молодой актрисы, подарившей нашему, советскому тогда еще, зрителю плеяду незабываемых образов. Это и графиня Ольга – героическая красная разведчица, и блистательная Каролина Собаньска, мучительная любовь Пушкина, и Александра Гончарова – Фризенгоф. Поэтому сегодняшний голливудский триумф Тани Розен – это отчасти и наш триумф, победа всего российского кинематографа…

На экране Таня Розен подняла «Оскара» над головой. На освещенном прожекторами лице блеснула слезинка…

Три дня Иван пил по-черному. На четвертый, проведя несколько часов в обнимку с унитазом, кое-как добрался до компьютера, включил, вошел в текстовой редактор и, закусив бледную губу, не попадая дрожащими пальцами в клавиатуру, принялся торопливо набирать:

«Окно выходило на запад, но внезапный утренний свет, упав на лицо женщины, разбудил ее. Настырно кричали чайки.

– Заче-ем? – сонно жмурясь, протянула она.

Мужчина отошел от окна, склонился над нею и поцеловал в глаза, щекоча ей лицо светлой бородой.

– Прости, зайчонок, но уже пора. У нас много дел. Сама знаешь.

– Знаю. – Она вздохнула и потянулась. – Жалко. Я такой сон видела…

– Хороший? – с некоторой тревогой спросил он.

– Хороший. Я не помню, про что. Только самый конец: будто я летаю под высоченными расписными сводами какого-то дворца, и музыка играет, такая божественно чудесная, а внизу танцуют люди в старинных костюмах. Маленькие, красивые, как куколки… Глупо, правда?»

Ивана трясло, крупные капли пота градом выступили на лице, падали на клавиатуру. Тяжкое похмелье – время предельного истончения грани между жизнью и смертью – гнало его вперед, сквозь фразы и абзацы, заставляя спешить, спешить…

Примерно на третьей странице что-то теплое запульсировало в области солнечного сплетения и, постепенно разрастаясь, заполнило его… Расслабляя, разжимая…

Иван сунул в рот беломорину, затянулся – и продолжил стучать по клавишам.