Спаситель - Ю Несбе

— Потому что хотела узнать, что вы делали после нашей встречи. К примеру, встречались ли с хорватской полицией.

— И теперь знаете, что не встречался?

— Вы пили в баре до самого закрытия, а потом доползли до своего номера.

— Шпионили, значит?

— Бросьте, Холе. Вам надо успеть на самолет.

Снаружи их ждала машина. За рулем сидел бармен с тюремными наколками.

— К собору Святого Стефана, Фред, — сказала женщина. — Быстрей. У него самолет через полтора часа.

— Вы много обо мне разузнали, — заметил Харри. — А я о вас ничего.

— Можете называть меня Марией.

Башня огромного собора тонула в утреннем тумане, окутавшем Загреб.

Мария провела Харри по просторному, почти безлюдному центральному нефу. Они шли мимо исповедален и статуй святых с молельными скамьями рядом. Из скрытых динамиков, словно мантры, доносились записанные на пленку хоралы, негромкие, гулкие, видимо призванные побудить к медитации, однако они лишь навели Харри на мысль о музоне в католическом супермаркете. Они прошли в боковой неф, а оттуда в маленькое помещением парными молельными скамьями. Утренний свет падал внутрь сквозь красно-синие стекла витражей. Две свечи горели по обе стороны распятой фигуры Христа. Перед распятием — коленопреклоненная восковая фигура, лицо обращено к небу, руки вскинуты вверх словно в отчаянной мольбе.

— Апостол Фома, святой покровитель строительных рабочих, — пояснила Мария, склонила голову и осенила себя крестным знамением. — Тот, что хотел вместе с Христом пойти на смерть.

Фома Неверующий, подумал Харри, а она нагнулась над своей сумкой, достала маленькую свечку с изображением святого, зажгла и поставила перед апостолом.

— Преклоните колени, — сказала она.

— Зачем?

— Делайте, как я говорю.

Харри нехотя опустился на колени, на грязный красный бархат скамейки, облокотился на наклонный деревянный пюпитр, засаленный, черный от пота и слез. Удивительно, однако поза вполне удобная.

— Клянитесь Сыном, что выполните свою часть соглашения.

Харри медлил. Потом склонил голову.

— Клянусь… — начала она.

— Клянусь…

— Именем Сына, Спасителя моего…

— Именем Сына, Спасителя моего…

— Сделать все, что в моих силах, чтобы спасти того, кто прозван Маленьким Спасителем.

Харри повторил.

Она села.

— Здесь я встречалась с курьером клиента. Здесь он сделал заказ… пойдемте, не к месту здесь обсуждать людские судьбы.

Фред отвез их в большой открытый парк Томислава и остался ждать в машине, а Харри с Марией присели на скамейку. Привядшие бурые травинки пытались подняться, но сильный ветер снова прижимал их к земле. По другую сторону старого выставочного павильона зазвонил трамвай.

— Я его не видела. Но на слух молодой.

— На слух?

— Первый раз он позвонил в «Интернациональ» в октябре. Если спрашивают про беженцев, то звонок переключают на Фреда. А Фред переключил звонок на меня. Тот человек сказал, что звонит по поручению анонима, который хочет, чтобы для него сделали работу в Осло. Помню, в трубке слышался шум оживленной улицы.

— Телефон-автомат.

— Вероятно. Я сказала ему, что никогда не заключаю сделок по телефону, тем более с анонимами. Спустя два дня он позвонил снова и попросил меня через три дня прийти в собор Святого Стефана. Указал точное время, когда мне прийти и в какой исповедальне находиться.

Ворона села на ветку дерева перед скамейкой, склонила голову набок, печально посмотрела на них.

— В тот день в соборе было много туристов. В условленное время я вошла в нужную исповедальню. На стуле лежал запечатанный конверт. Я вскрыла его. Там находилась подробная информация, как и когда нужно убрать Юна Карлсена, задаток в долларах, значительно превышающий наши обычные ставки, а также проект окончательного соглашения. Далее, там сообщалось, что курьер, с которым я уже говорила по телефону, свяжется со мной, чтобы получить ответ и, если я соглашусь, обсудить детали финансового контракта. Курьер будет нашим единственным связным, но, по соображениям безопасности, он не посвящен в подробности поручения, а потому и я ни при каких обстоятельствах не должна их выдавать. Я взяла конверт и вышла из исповедальни, из церкви, вернулась в гостиницу. Через полчаса позвонил курьер.

— То же лицо, которое звонило из Осло?

— Он не представился, но я, бывшая учительница, обычно запоминаю, как люди говорят по-английски. А у него был характерный акцент.

— И о чем вы говорили?

— Я сказала ему, что мы не возьмемся, по трем причинам. Во-первых, у нас принцип: знать, по какой причине делается такой заказ. Во-вторых, по соображениям безопасности мы никогда не позволяем другим назначать время и место. И в-третьих, не работаем с анонимными заказчиками.

— Что он ответил?

— Сказал, что отвечает за оплату, поэтому мне придется удовольствоваться тем, что он назовет собственное имя. И спросил, насколько надо увеличить цену, чтобы я отказалась от прочих своих условий. Я ответила, что ему столько не заплатить. Тогда он назвал свою сумму. И я…

Харри смотрел на нее, пока она подбирала английские слова.

— …оказалась не готова к такой сумме.

— Какой именно?

— Двести тысяч долларов. В пятнадцать раз больше нашей обычной таксы.

Харри медленно кивнул.

— Значит, мотив в итоге утратил важность?

— Неудивительно, Холе. У нас изначально был план. Накопить достаточно денег и покончить со всем этим, вернуться в Вуковар. Начать новую жизнь. И, услышав его предложение, я поняла, что это билет на волю. Последний заказ.

— Стало быть, принцип идеалистической киллерской конторы был предан забвению? — спросил Харри, шаря по карманам в поисках сигарет.

— А вы, Холе, занимаетесь расследованием убийств из идеализма?

— И да и нет. Жить-то надо.

На ее губах мелькнула улыбка.

— Выходит, мы не так уж отличаемся друг от друга, верно?

— Сомневаюсь.

— Вот как? Если не ошибаюсь, вы, как и я, надеетесь, что арестуете тех, кто этого заслуживает?

— Само собой.

— Но ведь обстоит не вполне так, верно? Вы давно обнаружили, что в виновности присутствуют нюансы, о которых вы не думали, когда решили стать полицейским и спасать человечество от зла. Что, как правило, злого умысла немного, куда больше человеческой слабости и порока. В иных печальных историях узнаешь себя. Но, как вы говорите, жить-то надо. Вот мы и начинаем помаленьку лгать. И окружающим, и самим себе.