1794 - Никлас Натт-о-Даг

Дети заходятся в крике — а что он может сделать? Ничего. Ровным счетом ничего. Мама исчезла и оставила вместо себя какое-то страшилище, которого они никогда раньше не видели и даже представить не могли, что такое бывает. Кардель хватается по очереди то за деревянную лошадку, го за тряпичного кота, трясет, булькает что-то, что, по его мнению, должно их рассмешить — но все попытки тщетны. Верещат еще сильнее. Будто упрекают его в преуменьшении значения важнейшего в их жизни события — отсутствия матери!

Окончательно запаниковав, он даже попытался что-то станцевать, сделал несколько па. Но они продолжали плакать, а он то и дело оглядывался — не видит ли кто его за этим недостойным занятием. Ну ладно… она же сказала: устанут кричать и заснут. В конце концов. Наверное, да, заснут, но он-то при чем? Укутал, как мог, малышей и перешел на другую сторону окружающей костер низкой каменной изгороди.

Попытался отвлечься и думать о чем-то другом — какое там! Заткнул указательным пальцем ухо, прижал деревянный кулак к другому — не помогло. Довольно прохладно, но его заливает пот, рубашка прилипла к телу. Уж не жар ли у него? Очень неприятно. Не дай Бог притащить лихорадку из города. Нет… кажется, нет. Это из-за детей. Выругался вполголоса. Вернулся к орущим малышам, встал на колени. Представил себя на их месте и сказал — насколько смог, тихо и буднично:

— Заткнитесь-ка на минутку, я вам покажу, чего вы в жизни не видали.

Повертел вытянутыми руками у детишек перед носом. Потом просунул правую под куртку, потихоньку отстегнул ремни и потянулся левой, будто хотел поднять тряпичного кота. Деревянный протез выскользнул из рукава и глухо шлепнулся на траву. Кардель сделал вид, что ужасно удивился: горестно взмахнул руками и вытаращил глаза. Майя внезапно замолчала и уставилась на него… Будь перед ним взрослый, сказал бы — с подозрением. Ее братишка, который до этого верещал с зажмуренными глазенками, тоже замолчал и открыл глаза. Сообразил: что-то произошло. Стоит посмотреть. Кардель быстро подобрал протез и повторил номер. Потом еще раз, и еще, и еще. На пятый или шестой раз малыши решили подползти поближе. Майя посмотрела на свою ручонку, пошевелила пальчиками и отрицательно покачала головой — нет. Этого не может быть. Рука не должна так падать. А может, он сам додумал за нее это умозаключение. Хотя вряд ли — чересчур уж выразителен был жест. Она протянула ручку — и тут же выявилось замечательное свойство новой игрушки. Достаточно слегка ее толкнуть, и она забавно катится по утоптанной земле. Укатилась — ничего страшного. Можно подползти поближе и опять подтолкнуть эту выпадающую руку. Карделя поразило непоколебимое терпение, с каким детишки переползали с места на место и подталкивали спасительный деревянный обрубок.

Весело горит костер. Солнце клонится к закату. Кардель сидит в землянке, прислонившись спиной к глиняной стене. Дети, наигравшись с деревянной рукой, прониклись к нему доверием, и он неуклюже устроил их на коленях. Ужасно нервничал, как бы не сделать какое-то неловкое движение, не причинить боль, не напугать. Карл почти сразу нашел его мизинец, молча сунул в рот и поглядывал на сестру. Всем своим видом показывал: если раньше что-то и было не так, теперь все препятствия для нормальной жизни устранены. По сестра оказалась еще любопытнее, тем более что второго мизинца у Карделя не было. Маленькая ручонка гладила его рубцы, ассиметричные скулы. Майя неожиданно и очень музыкально засмеялась — ее рассмешил свернутый нос.

Скоро ночь вступит в свои права, сама природа укачает малышей в давно забытых взрослыми, но хорошо знакомых каждому ребенку объятиях. Дети пригрелись возле большого и теплого Карделя, но уснуть никак не могли. Наверняка им казалось странным: матери нет, а вместо нее какой-то огромный, чужой и непонятный дядька с рукой, которую можно катать по земле.

— Спеть вам, что ли? — буркнул он, стараясь говорить шепотом.

Прокашлялся и помедлил, вспоминая мелодию.

Я видел прекрасную розу, Белоснежную, свежую розу…

Его грубый, хриплый голос вовсе не подходит для колыбельной, к тому же он напрочь забыл слова старого романса. Но все равно — детишки перестали ерзать и внимательно слушали.

— Тогда будет вот что, — сказал он негромко, — тогда будет сказка. Только я их почти и не знаю, сказок. Те, что знал, забыл. Сказочка о призраке Индебету и одноруком пальте вряд ли подойдет… хотя сказка, скажу я вам, — всем сказкам сказка. Но… как бы это… не для невинных ушей.

Он прилег поудобнее, положил единственную руку так, чтобы она служила подушкой для маленьких головок, и поразился: дети устроились мгновенно и так ловко, словно им каждый день приходилось спать в объятиях однорукого пальта. Мальчонка в последний момент подцепил тряпичного кота.

Микель Кардель задумался. Ясное дело… слишком малы, не поймут, о чем сказка… но глаза таращат, будто и взаправду что-то соображают.

— Жил-был как-то прекрасный юный принц по имени Густав. Его отец был чужак, приехал из дальних стран, потому что старый король умер бездетным, и во всем королевстве не было головы, которой подошла бы корона. Все хотели, чтобы у них был король, но такой, у которого нет никакой власти. Поэтому и позвали короля из чужих краев. Новый король сидел на своем троне, ничего не делал, поплевывал по сторонам и знать не знал о народных бедах. Его приспешники вытворяли, что хотели. А его сын, молодой принц, видел, что кругом творится, видел все несправедливости, все беды, слышал, как народ плачет над своей горькой судьбой. И когда пришел его час взойти на трон, он призвал дворцовую стражу и велел принести ему присягу верности. Представляете? Ему, совсем еще юноше! Только ему и никому другому.