Альтернатива - Юлиан Семенов

— Кто вы? — повторил Взик свой вопрос.

— Это важно? — Лада опять пожала плечами.

— Важно.

— Я люблю Везича.

— Что с ним случилось?

— Не знаю.

— Вы звонили к нему на работу?

— Его там нет. Он поехал на встречу с немцем.

— С каким немцем?

— Его фамилия Штирлиц. Он из группы Веезенмайера.

— Чем вы докажете, что пришли по поручению Везича?

— Вы сошли с ума? — спокойно удивилась Лада. — Петар мне говорил, что вы его друг.

— Именно поэтому я и задал вам этот вопрос.

— Вы должны напечатать материалы Везича, — повторила Лада, закуривая. — Я передаю вам его просьбу и черновики. Почему я должна доказывать вам, что пришла от него?

— Потому что того репортера, которому Везич утром показал этот свой материал, убили. Его сына утопили в корыте. Мать закололи шилом, а жене перерезали горло.

Лада почувствовала, как мелко задрожала сигарета в ее руке. Это заметил и Взик.

— Вам страшно за Везича?

— Конечно.

— А мне страшно за моего сына.

— Вы подведете Везича, если не напечатаете этот материал.

— А может быть, наоборот, спасу?

— Может быть…

— Вы хорошо держитесь. Моя жена на вашем месте наверняка заплакала бы.

— В другом месте это можно сделать и без свидетелей.

— А может, и не заплакала бы, — скорее себе, чем Ладе, сказал Взик, виновато улыбнувшись.

— Заплакала бы. Женам положено плакать. Что же мы будем делать, господин Взик?

— Где он должен был встретиться с немцем?

— В клубе «Олень».

— Поезжайте туда.

— Вы не хотите составить мне компанию?

— У меня идет номер. Я выпускаю газету.

— А если Везича там нет? Стоит обратиться в полицию?

— Стоит. Но вас спросят, кем вы приходитесь Петару.

Лада вдруг вспомнила своих знакомых мужчин и свое маленькое ателье и подумала, что теперь снова будет там одна или с кем-нибудь еще, похожим вот на этого, который рассказывал ей про то, что его жена заплакала бы. И ощутила усталость. «Господи, какая же я была дура. Когда он сказал, что ему могут снять голову, я должна была просить его не лезть в это дело, я должна была умолить его остаться со мной».

— Господин Взик, вы должны исполнить просьбу Петара, — тихо сказала Лада. — Я ничего не понимаю в ваших делах, но я знаю Везича. Ему это очень, очень, очень нужно. Пожалуйста, не поступайте так, чтобы он разочаровался в вас…

— Как вас зовут?

— Лада.

— Послушайте, Лада. Я бы ответил Петару так, как отвечу вам. Мы все играем. Все время играем. Но, когда приходит смерть и ты знаешь, что она пришла в результате твоей игры, начинается переоценка ценностей. Я не буду этого печатать. Не сердитесь. У меня есть сын. Я не вправе рисковать его жизнью. Если бы я был один, я бы сделал то, о чем вы просите.

«Я сейчас врал себе, — понял Взик, глядя вслед Ладе. — Я бы не сделал этого, даже если бы был один. Я маленький трусливый лжец. И нечего мне корить Ганну».

Веезенмайер вызвал Штирлица в генеральное консульство около полуночи.

— Как вы себя чувствуете, Штирлиц? — спросил он, участливо разглядывая лицо собеседника. — Не очень устали от здешней нервотрепки?

— Устал, признаться.

— Я тоже. Нервы начинают сдавать. Сейчас бы домой, а?

— Неплохо.

— Хотите?

— Конечно.

— Я с радостью окажу вам такую услугу, только не знаю, как это получше сделать. Может, отправить вас в Берлин как проштрафившегося? Пожурят, побранят, да и простят вскорости. Зато отдохнете. Согласны? Не станете на меня сердиться?

— Я не знаю, как сердятся на начальство, штандартенфюрер. Не научился.

— На начальство сердятся точно так, как сердятся в детстве на отца: исступленно, но молча, боготворя в глубине души.

— Надо попробовать.

— Я вам предоставлю такую возможность. Берите ручку и пишите на мое имя рапорт.

— Какой?

— Вы же хотите домой? Вот и пишите. Или изложите мне причины, по которым вы ослушались моего приказа и назначили Везичу встречу в клубе «Олень». И то и другое означает ваш немедленный отъезд в рейх. В первом случае вас будут бранить за дезертирство, во втором — за нарушение приказа. Даю вам право выбора.

— И я тоже.

— Что?!

— Я тоже даю вам право выбора.

— Штирлиц…

— Ау, — улыбнулся Штирлиц, — вот уже сорок один год я ношу это имя.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю. А чтобы вы поняли меня, нам придется пригласить в этот кабинет генерального консула, и он подтвердит получение мною шифровки от Гейдриха, а потом я объясню вам, что было в той шифровке.

— Что было в той шифровке?

— Значит, можно не приглашать Фрейндта? Вы мне верите на слово?

— Я всегда верил вам на слово.

— В шифровке содержалась санкция на мои действия, связанные, в частности, с Везичем. Он нужен Берлину.

— У вас есть связь с Берлином помимо меня?

— Я человек служивый, штандартенфюрер, я привык подчиняться моему начальству…

— А я кто вам?

— Вот я и сказал: привык подчиняться моему начальству. Я не говорил, что не считаю вас начальником. Много лет моим начальником был другой человек, теперь вы, я прикомандирован к вам, вы здесь мой руководитель.

— Не я, — поправил его Веезенмайер. — Фохт, а не я.

— Фохту теперь трудно. Он скорее ваш сотрудник, а не мой начальник. Я не уважаю тех начальников, которые проваливают операцию, играя на себя.

— Какую операцию провалил Фохт?

— Операцию с подполковником Косоричем. С тем, что застрелился. Боюсь, он не доложил вам об этом.

— А в чем там было дело?

— Вы его спросите, в чем там было дело. Или Везича, у которого хранится посмертное письмо Косорича. Там четко сказано.

— Везич в тюрьме, — отрезал Веезенмайер. Лицо его дрогнуло, видимо, он сказал об этом, не желая того. Он не считал Штирлица врагом, поэтому контролировал себя до той меры, чтобы правильно вести свою партию в разговоре, получая от этого некий допинг власти, столь необходимый ему для завтрашних бесед с разного рода лицами, которые будут помогать Германии в ближайшие дни, а особенно после вторжения.