Расплата - Лайза Джексон

– Я же сказал вам, что ничего не знаю об этих убийствах, и мне совсем не по душе, что меня притащили сюда в День благодарения. – Глаза Реджи Бенчета, сидящего под ярким, резким флуоресцентным светом в комнате для допроса, сердито сверкнули. Его костлявая задница балансировала на кончике потертого стула, локти лежали на столе. Тощий донельзя и выглядящий старше своих шестидесяти восьми, он сплюнул коричневую от табачного сока слюну в жестяную банку на полу. – Итак, мне нужен адвокат? Вы хотите обвинить меня в чем-то или же отпустите на все четыре стороны? – Указав искривленным пальцем на Бенца, он добавил: – Я знаю свои права. Вы не можете задерживать меня, не предъявив обвинения, и если у вас ничего нет, мне пора на праздничный ужин.

– Куда?

– Это не имеет ни малейшего значения, но так и быть, скажу – к своей подружке.

Бенц заглянул в свои заметки.

– Клодетт Дюфресне?

– Да, но не беспокойте ее в праздник. У нее больное сердце, и ей ни к чему лишние волнения.

– Ее арестовывали за продажу крэка, – заметил Бенц, заглядывая в список, который включал все, от приставаний на улице до торговли наркотиками. – Да уж, она действительно очень приятная особа.

– Это было несколько лет назад. Она исправилась и открыла свое сердце для Иисуса. Она сейчас добрая христианка, заботится о своей больной маме и работает в центре заключения пожилых преступников в Лафайетте. – Он порылся в кармане рубашки и вытащил пачку «Кэмела». – Не возражаете, если я закурю? – Не дожидаясь ответа, он закурил, жуя и куря одновременно. О таких потребителях табачная компания может просто мечтать.

– Вы, значит, обрели бога, да?

– Совершенно верно, и можете быть уверены, что я буду молиться о ваших душах.

– Вы не священник, – вмешался Монтойя, стоящий у двери. Руки его были сложены на груди, обычно аккуратная бородка немного взъерошена, а выражение лица словно говорило: «Меня не проведешь».

– Нет. Конечно, нет. Я заново родился. Обрел Христа в тюрьме... черт возьми, похоже на песню в стиле кантри, а? – спросил он, закашлявшись, когда засмеялся над своей собственной шуткой.

– Но вы были католиком?

– Я? Да нет же. Это моя жена – католичка. Извините, моя бывшая жена. Бернадетт. – Он замотал головой, словно пытаясь вытрясти воду из уха. – Теперь я знаю, что мне никогда не следовало связываться с этой женщиной.

– Давайте поговорим об этом.

– Старая история.

– У вас с ней родилось трое детей.

Его улыбка угасла. Он снова сплюнул.

– Мы знаем, что одна дочь уцелела, а другая утонула детстве, но у вас был еще сын.

– Ну вот, пожалуйста. Никто мне, знаете ли, не говорил о мальчике. Однако у меня были подозрения, я нашел старые счета какого-то врача, когда был женат на Бернадетт, но она всегда затихала и заявляла, что у нее случился выкидыш. Спустя годы, когда я сидел в тюрьме, она призналась. Наверное, ее совесть совсем замучила, и она написала мне письмо, рассказала, что есть мальчик, но она не знает, где он. Я сделал то немногое, что мог сделать из тюрьмы. Я пытался получить больше информации от нее, затем от ее матери и даже от дока. Но он умер. Такие вот дела.

– И вы бросили поиски?

Он замолчал, глубоко затянулся, затем выпустил кольцо дыма в потолок.

– Нет. У меня забрали единственного сына. Тридцать лет назад. Я не перестал его искать.

– Вероятно, мы сможем помочь, – предложил Бенц.

– С чего это вдруг?

– Мы тоже его ищем.

Реджи мгновенно насторожился:

– Зачем?

– Нам просто нужно поговорить с ним, так же, как с вами, – объяснил Монтойя.

Реджи сдвинул брови.

– Не понимаю, как. Если вы не знаете, кто он, зачем вам нужно с ним разговаривать?

– Мы думаем, он сможет нам помочь.

Реджи на это не купился.

– Вряд ли...

– Я думал, вы хотите увидеть своего мальчика. Расскажите нам, что вам известно.

Колеблясь и стараясь потянуть время, Реджи раздавил свой «Кэмел», оставив тлеющий окурок.

– И тогда вы перестанете мне докучать?

– Если вы ни во что такое не ввязывались.

– Черт, да, конечно, не ввязывался. Можете спросить моего офицера по надзору. Он это подтвердит.

– Так что вы знаете?

Он фыркнул и наконец пожал тонким плечом.

– Немного. Я это уже говорил. Я лишь знаю, что, по словам Вирджинии, это было частное усыновление, и уверен, что она имела в виду незаконное, и никто ничего не выяснит. Какой-то священник все это провернул и поклялся хранить молчание. Но пока я мотал срок, я вспомнил еще одного заключенного, который рассказал мне об отце Харрисе или Генри, который вляпался в неприятности. Он не только продавал детей и клал деньги себе в карман, но его еще и застукали со спущенными штанами. С пятнадцатилетним мальчиком.