Дело Ливенворта - Анна Кэтрин

Но в следующую секунду я уже готов был отдать весь мир за то, чтобы вернуть свои слова обратно. Чего я добился, кроме излишнего внимания к своей собственной персоне, обвиняя человека, против которого, конечно же, ничего нельзя было доказать! Но слово не воробей. Поэтому после ночи раздумий я попытался как-то исправить положение, дав своим словам мистическое объяснение, чем вернул себе прежнее положение, одновременно поселив в мистере Рэймонде смутные сомнения насчет этого человека, чего и требовала моя собственная безопасность. Но у меня не было намерения идти дальше, и я не стал бы этого делать, если бы не заметил, что мистер Рэймонд отчего-то сам начал подозревать мистера Клеверинга. Когда я это увидел, меня охватила жажда мести, и я задался вопросом, есть ли способ переложить ответственность за свое преступление на этого человека. Не думаю, что эти помыслы воплотились бы в какие-то действия, не услышь я случайно разговор двух слуг, из которого мне стало ясно, что мистера Кеверинга видели в ночь убийства, когда он входил в дом, но никто не видел, как он выходил. Это положило конец моим сомнениям. Имея в своем распоряжении такой факт, я мог добиться чего угодно. Только Ханна стояла у меня на пути. Пока она была жива, впереди я видел только погибель. Я решил уничтожить ее и одним ударом удовлетворить свою ненависть к мистеру Клеверингу. Но как это сделать? Как добраться до нее, не покидая своего поста, как покончить с ней, не вызвав новые подозрения? Задача эта казалась неразрешимой, но Трумен Харвелл не зря так долго исполнял роль машины. После дня размышлений впереди забрезжил свет, и я понял, что единственный способ добиться своего – заставить ее уничтожить саму себя.

Как только эта мысль вызрела, я приступил к делу. Понимая, насколько это опасно, я все тщательно продумал. Запершись в комнате, я печатными буквами написал ей письмо – она призналась мне, что не умела читать пропись, – в котором сыграл на ее наивности, глупой преданности мне и ирландской вере в магию. Я написал, что она снится мне каждую ночь, что мне хотелось бы, чтобы и она видела меня во снах, поэтому я вложил в письмо зелье, которое, если она его примет в соответствии с моими указаниями, наполнит ее сны прекраснейшими видениями. В указаниях говорилось, что сперва она должна уничтожить мое письмо, потом взять пакетик, который я вложил в него, проглотить содержащийся в нем порошок и лечь в кровать. Порошок тот был смертельной дозой яда, а на пакетике, как вы знаете, я написал фальшивое признание, обвиняющее Генри Клеверинга. Вложив все это в конверт, я пометил его в углу крестиком и отправил на адрес миссис Белден, как мы и договаривались.

Никогда еще я не испытывал такого томительного ожидания, как после отправки этого письма. В послании я намеренно не упомянул своего имени, но чувствовал, что вероятность выхода через него на меня очень высока. Отойди она хоть на йоту от моих указаний, и последствия могли быть катастрофическими. Если бы она развернула вложенный пакетик, не доверилась порошку, проговорилась миссис Белден или даже не сожгла письмо, все было бы потеряно. Узнать, чем закончились мои происки, я мог только из газет. Думаете, я не следил за выражением лиц? Не проглатывал телеграфные новости? Не вздрагивал при каждом стуке в дверь? А когда через несколько дней я прочитал короткую заметку в газете, из которой узнал, что мои усилия закончились смертью женщины, которой я боялся, думаете, я испытал облегчение? Но к чему говорить об этом? Через шесть часов пришел вызов от мистера Грайса… Пусть эти тюремные стены, пусть само это признание расскажут остальное. У меня не осталось ни слов, ни сил.