Разные оттенки смерти - Луиз Пенни

Гамаш и Рейн-Мари жили в нескольких кварталах отсюда и бывали частыми гостями в этом доме, приходили на обеды и коктейли. Брюнели тоже нередко наведывались к ним.

И хотя в данном случае приезд Гамаша нельзя было назвать визитом, Брюнели сделали все, чтобы Гамаш чувствовал себя удобно. Если нужно говорить о преступлениях и убийстве, то почему не сделать это за выпивкой, сыром, пикантными сосисками и оливками?

Это полностью отвечало чувствам Гамаша.

– Merci, Жером, – сказала Тереза Брюнель, протягивая поднос с едой мужу и беря бокал с белым вином.

Они стояли на балконе в лучах вечернего солнца и разглядывали парк.

– Прекрасное время, правда? – сказала Тереза. – Все такое свежее.

Она посмотрела на стоявшего рядом с ней Гамаша, а он – на нее.

Арман Гамаш видел перед собой женщину, которую знал более десяти лет. Не только знал – он ее обучил. Читал ей лекции в академии. Она выделялась среди других учеников не только своим умом, но и возрастом – она им всем годилась в матери. Да и Гамаша она была старше на целое десятилетие.

Она поступила в полицию после успешной карьеры в Музее изящных искусств Монреаля, где дослужилась до должности старшего куратора. Блестящий историк и пропагандист искусства, она консультировала Квебекскую полицию в связи с появлением одной загадочной картины. Не пропажей, а неожиданным появлением!

В том случае, в том деле она обнаружила в себе любовь к загадкам. Оказав полиции помощь в расследовании еще нескольких дел, она поняла, что это и есть ее настоящее призвание, то, для чего она родилась.

И она пришла в отдел кадров, удивив его начальника, и написала заявление о приеме на работу.

Это случилось двенадцать лет назад. А сегодня она была одним из старших офицеров полиции, обогнав в звании своего учителя. Но они оба знали: это произошло только потому, что он избрал другой путь и получил возможность идти по нему.

– Чем могу помочь, Арман? – спросила она, указывая изящной, тонкой рукой на одно из балконных кресел.

– Мне вас оставить? – спросил Жером, поднимаясь со своего места.

– Нет-нет, – возразил Гамаш, жестом усаживая его назад, – пожалуйста, оставайтесь, если хотите.

Жером всегда хотел. Врач отделения скорой помощи, вышедший на пенсию, он всегда увлекался разгадыванием загадок и был немало удивлен тем, что его жена, всю жизнь легонько подкалывавшая его за любовь к разгадыванию шифров, теперь сама по уши погрузилась в разрешение тайн. Но конечно, более серьезных по своей природе.

Старший инспектор Гамаш поставил стакан с минеральной водой и вытащил из сумки папку.

– Я бы хотел, чтобы вы посмотрели на это и сказали свое мнение.

Суперинтендант разложила фотографии на кованом чугунном столике; чтобы ветерок их не унес, она использовала в качестве грузов стаканы и тарелки.

Мужчины тихо ждали, пока она разглядывала снимки. Она не спешила. По улице проезжали машины. Ребятишки в парке играли в футбол, качались на качелях.

Арман Гамаш отхлебнул шипучую воду и пошевелил пальцем пористый кусочек лайма, глядя, как Тереза разглядывает картины из квартиры Лилиан Дайсон. Вид у Терезы был строгий – умудренный годами исследователь оказывает помощь в деле об убийстве. Она переводила взгляд с одной фотографии на другую. Постепенно движения ее глаз стали медленнее, она подолгу задерживала их то на одной картине, то на другой. Потом стала перекладывать фотографии на столе, наклонив голову с аккуратно уложенными волосами.

Смягчились не ее глаза – смягчилось выражение лица: она целиком погрузилась в мир этих картин, в их загадку.

Арман не сказал ей ни слова о том, что это за картины. О том, чьей кисти они принадлежат и что ему хочется узнать о них. Он не дал ей никакой информации, только сказал, что они проходят по делу об убийстве.

Он хотел, чтобы у нее сформировалось собственное мнение, незамутненное его вопросами или комментариями.

Старший инспектор учил ее в академии, что место преступления не только там, где найден труп. Оно в головах людей. В их воспоминаниях и восприятии мира. В их чувствах. И не следует искажать их наводящими вопросами.

Наконец Тереза закрыла папку, откинулась от стола и подняла взгляд. Сначала, как всегда, на Жерома, потом – на Гамаша.

– Итак, суперинтендант?

– Итак, старший инспектор, я могу вам сказать, что никогда не видела прежде работ этого художника. Стиль совершенно уникален. Такого еще не было. Обманчиво простой. Не примитивный, но и без претензий. Прекрасные работы.

– Они могут высоко цениться на рынке?

– Это вопрос. – Она снова принялась рассматривать изображения. – Прекрасное нынче не в моде. Провокативное, темное, жестокое, циническое – вот что ищут кураторы галерей. Они, кажется, думают, что такие работы сложнее, актуальнее, но я могу вам сказать: это не так. Свет не менее актуален, чем темнота. Мы можем очень многое узнать о себе, глядя на красоту.

– А что вам говорят эти работы? – Гамаш показал на картины на столе.

– Обо мне? – с улыбкой спросила она.

– Можно и о вас. Но я в большей степени думал о художнике.

– А кто он, Арман?

Он помолчал немного, потом сказал:

– Я вам скажу через минуту, но сначала хочу услышать ваше мнение.

– Кто бы это ни написал, он блестящий художник. Я думаю, он не молод. Здесь слишком много оттенков. Я уже сказала: это обманчивая простота, если присмотреться, то увидишь очень изящные детали. Вот как здесь. – Она показала дорогу, огибающую здание, словно река – камень. – Эта едва заметная игра света. И здесь, вдалеке, где небо, здание и дорога сливаются и одно от другого отличить вообще невозможно. – Тереза чуть ли не мечтательно посмотрела на картины. – Они великолепны. Я бы хотела познакомиться с художником. – Она взглянула в глаза Гамаша, задержала взгляд на секунду дольше, чем необходимо. – Но я подозреваю, что это невозможно. Он мертв, верно? Он и есть жертва?

– Почему вы так подумали?

– Если не считать того факта, что вы глава отдела по расследованию убийств? – Она улыбнулась, и Жером удивленно фыркнул. – Потому что если вы принесли это мне, то художник либо подозреваемый, либо жертва, а тот, кто это написал, не может быть убийцей.

– Почему?

– Художники склонны писать то, что они знают. Картина – это чувство. Лучшие художники раскрывают себя в своих работах, – сказала суперинтендант Брюнель, глядя на фотографии. – Тот, кто это написал, был удовлетворенным. Возможно, не идеальным, но удовлетворенным мужчиной.

– Или женщиной, – сказал старший инспектор. – И вы правы: она мертва.

Он рассказал ей о Лилиан Дайсон. О ее жизни и смерти.