Мрачный залив - Рэйчел Кейн

Полагаю, в семидесятых годах двадцатого века это помещение было «заглубленной» гостиной: от каждой стены две широкие ступени ведут вниз, к центру, застеленному восьмиугольным ковром. Грязный ворс свалялся и наполовину сгнил. Здесь явно гнездились какие-то животные. Подняв голову, я вижу в крыше дыры с рваными краями – в дождь это помещение должно заливать.

Помимо этого, оно выглядит нетронутым. На покоробившихся полках гниют книги. В углу притулилась искусственная елка серебристого цвета; на ней все еще висят грязные, но по-прежнему яркие украшения. Вокруг, словно камни, разбросаны подарки, завернутые в декоративную бумагу; от сырости и времени они потеряли всякую форму.

Восьмиугольное углубление в центре комнаты полно грязи. В ней плавают подушки, вылинявшие добела и похожие на мертвых рыб.

Я прохожу мимо них, мимо грязного, тусклого белого пианино в углу. Что-то шуршит в струнах, и я вздрагиваю, но что бы это ни было, оно не показывается на глаза.

Следующее помещение – кухня. Она выглядит странно аккуратной, как и консервный завод: столешницы чистые и пустые, пол сверкает. Позеленевшие столовые приборы отполированы. Я открываю холодильник, боясь обнаружить очередной труп, и задыхаюсь от запаха гниющей пищи. Заставляю свое сердцебиение уняться, заставляю свой слух воспринимать что-то, кроме неумолчного звона, оставшегося после той жуткой звуковой атаки на заводе. Я вполне могу слышать. Просто не так ясно, как следовало бы.

По крайней мере, мой пульс повинуется, становясь не таким болезненно-частым. Кухня выглядит неправильно, но она не опасна. Я иду дальше.

Грязный коридор, испещренный пятнами плесени. Штукатурка покрыта пузырями и потеками. На стенах все еще висят фотографии в рамках, но гниль скрыла то, что некогда было изображениями любящей семьи, милых детей. «Этот дом, – думаю я, – похож на карту травмированного мозга Джонатана. Какие-то части остались на месте, какие-то сгнили, какие-то находятся в неестественно идеальном состоянии».

Его комната обезображена – но не стихией, хотя окна выбиты, а ковер скомкан и покрыт плесенью. Это как будто сделано… нарочно. Кто-то крушил мебель – наверное, топором, – превращая ее в безмолвно вопиющие обломки. Книги разорваны, так же как одежда и постельное белье.

«Он ненавидит себя. Или кто-то другой ненавидит его так сильно». Я могла бы оплакать мальчика, которым он когда-то был, мальчика, который потерял младшую сестру, но к монстру, которым он стал теперь, следует относиться совершенно иначе.

«Ты держала в объятиях женщину, которая убила собственных детей», – говорю я себе. Но это другое. В чем-то… каким-то образом это ощущается иначе. Я не могу определить, почему так; в отличие от Джонатана, я на самом деле не хочу этого понимать.

Я просто хочу прекратить это.

Следующее помещение – комната его сестры, и она душераздирающе идеальна: святилище, чисто прибранное, аккуратное, ждущее, когда мертвая девочка войдет в дверь, уснет на кровати, застланной розовым покрывалом с рюшами, перед этим надев белоснежную ночную рубашку, лежащую поверх покрывала. Я смотрю на плакаты с фотографиями музыкальных групп, развешанные по стенам, на мягкие игрушки, на игры. Мое сердце болит за эту девочку: не только потому, что она никогда не увидит этого всего, но и потому, что во имя ее было сотворено столько зла.

Джонатана здесь нет. И Кец тоже. Я проверила каждое место, где он мог ее держать, но здесь нет ни следа их присутствия.

Значит, остается маяк. Я иду.