Слабость Виктории Бергман. Часть 2. Голодное пламя - Эрик Аксл Сунд

Избыточность – один из ярчайших симптомов неудовлетворенности, так ведь? Погрузившись в себя, София Цеттерлунд прогуливалась вдоль Хорнсгатан. А неудовлетворенность разве не есть атака на изменения?

София ощущала себя зверем, за которым идет охота, но охотником был не человек, а воспоминания. Прошлое вторгалось в повседневные мысли о покупке продуктов и прочую рутину.

Ей могло стать дурно от знакомого запаха, а от внезапных звуков сводило желудок.

София понимала: рано или поздно придется рассказать Жанетт, кто она на самом деле. Объяснить, что была больна, но теперь здорова. Неужели так просто? Просто рассказать – и все? И как отреагирует Жанетт?

Когда она помогала Жанетт с профилем преступника, она просто, несентиментально и хладнокровно, рассказывала о себе самой. Ей не нужно было читать описания мест преступления – она и так знала, как они выглядят. Как они по идее должны выглядеть.

Все встало на свои места. Она поняла.

Фредрика Грюневальд и Пер-Ула Сильверберг.

Кто еще? Регина Седер, разумеется.

И наконец – она сама. Так должно быть.

Вот что должно случиться.

Причина и следствие. Она – делу венец. Неизбежный финал.

Самое простое – рассказать обо всем Жанетт и положить конец всему этому безумию, но что-то останавливало Софию.

С одной стороны – может быть, уже поздно. Лавина двинулась с места, и никакие силы ее не остановят.

София наискосок пересекла Мариаторгет и двинулась к Мыльному дворцу. Вошла в здание, поднялась на лифте.

В приемной ее окликнула Анн-Бритт. Надо сказать кое-что важное.

София сначала удивилась, а потом разозлилась. Анн-Бритт сказала, что говорила с Ульрикой Вендин и Аннет Лундстрём.

Все запланированные встречи с Ульрикой и Линнеей отменены.

– Все? Но должна у них быть какая-то причина? – София перегнулась через стойку, за которой сидела секретарша.

– Н-ну, мама Линнеи сказала, что она сама теперь чувствует себя лучше и что Линнея снова дома. – Анн-Бритт сложила газету, лежавшую перед ней, и продолжила: – Очевидно, ей вернули право опеки над девочкой. Принудительное лечение было временным, а теперь, когда все хорошо, она решила, что Линнее больше не нужно к вам ходить.

– Вот идиотка! – София чувствовала, что внутри у нее все клокочет. – Так она, значит, внезапно уверилась в своей компетентности и теперь сама решает, что девочке нужно, а что нет?

Анн-Бритт поднялась и направилась к кулеру, стоящему у входа на кухню.

– Ну, она выразилась не совсем такими словами, но примерно это она и сказала.

– А что за причина у Ульрики?

– С ней разговор был короткий. – Анн-Бритт налила стакан воды. – Она просто сказала, что не хочет больше приходить.

– Замечательно. – София повернулась и направилась к своему кабинету. – Так у меня, значит, сегодня выходной?

Анн-Бритт отвела стакан от губ, улыбнулась.

– Да, но он, может, вам пригодится. – Она налила еще воды. – Делайте, как я. Когда мне скучно, я решаю кроссворды.

София развернулась, вошла в лифт и поехала вниз. Вышла на улицу, двинулась по Санкт-Паульсгатан на восток.

На Белльмансгатан она повернула налево, миновав кладбище Марии-Магдалены.

Метрах в пятидесяти она увидела женщину. Что-то очень знакомое было в широких округлых бедрах и в том, как она ставила ноги носками навыворот.

Женщина шла, опустив голову, словно ее придавила какая-то тяжесть. Седые волосы стянуты в узел.

София, покрывшись холодным потом, ощутила, как свело желудок, и остановилась. Женщина свернула за угол, на Хорнсгатан.

Картины памяти трудно восстановить. Обрывочные.

Больше тридцати лет ее второе «я» сидело в ней глубоко вонзившимися осколками – вдребезги разбитое другое время, другое место.