Холодные глаза - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Следователь применил весь свой опыт розыскной деятельности, чтобы прочитать вопрос на моем лице, и ответил на него:

– Она была пианисткой. Московская консерватория. Слышал однажды, как она играла. Ни хуя в этом не понимаю, но играла нереально. Всяких Моцартов. Давай сфоткай все, где видно кровь. – Он указал мне под ноги.

Будто в трансе я успел сделать пару шагов внутрь и одной ногой ступил на ковер. На нем тоже виднелись кровавые следы. Я щелкнул его, а потом снова уставился на рояль.

Мне не очень хотелось поворачивать голову в сторону кровати, на которой при большом желании можно было боковым зрением различить тело девушки и очередное кровавое пятно. Но желания у меня не было. Ни большого, ни маленького. Я продолжал смотреть на белый музыкальный инструмент. Она просто была там, и с этим нужно было смириться.

– Ну все, дай фотоаппарат, – скомандовал Заур, теряя терпение, затем попытался взять его у меня из рук, но я отшатнулся и решительно направился к девушке, чудом не наступив на кровавые пятна.

Девушка лежала на спине и смотрела почти прямо в потолок. Ее живот тоже был весь в ранах, а белое покрывало под ней уже не было белым. Ничего уже не было белым.

На ней были серые легинсы, а сверху белая майка. В отличие от каштановых волос отца и сестры, у нее они были черные и кудрявые. Я подумал, что она либо пошла в маму, либо красила их. Еще я подумал о множестве других вещей: о красивом шкафе, полном книг, и прикольной люстре в стиле лофт, совершенно не вписывающейся в общую картину. Я задавал себе кучу вопросов и пытался ответить на каждый из них. Думал обо всем, кроме мертвой девушки, тело которой и огромное багровое пятно на кровати выделялись на фоне всего остального в комнате.

Увидев под кроватью белый эппловский наушник, я пригнулся и сфоткал его тоже. Кто знает, что может пригодиться следствию.

– Надо сфоткать шею? – спросил я.

– Зачем?

– Тут следы рук, – объяснил я.

– Сможешь так, чтобы прямо четко было видно?

– Ее можно… подвинуть? Ну… в смысле повернуть подбородок в сторону? В смысле голову. Лицо. Тогда получится.

– Нет. Трогать нельзя. Оставь. Остальное сделал?

– Да.

– Идем.

Мы вышли и направились к последней комнате. Остановились у входа.

– Дай, – сказал он и протянул руку к фотоаппарату.

– Я сам, – отрезал я.

– Дай сюда эту ебаную штуку! – заорал он на меня, а я холодно смотрел на его открывающийся и закрывающийся рот, не понимая сути его недовольства. – Слушай меня. С тобой все ясно. Ты хороший пацан, но весь этот пиздец не для тебя. Там в комнате мертвый подросток.

Я подумал о том, что девушка на лестнице тоже могла бы сойти за подростка. Сегодня вообще тяжело определять возраст девушек.

– Слышишь? Отдай мне ебаный фотоаппарат! Тебе этой хуйни не надо, еще раз тебе говорю. Если хочешь спать как нормальный человек, то тебе лучше остаться тут.

Как я понял, он был недоволен тем, что я не слишком сильно беспокоюсь о качестве своего сна, а то, что скрыто за дверью последней комнаты, этот сон может испортить. Как хорошо, что она не была первой в нашем плане осмотра.

– Я быстро. – Заур вынул у меня из рук фотоаппарат, а я ничего не сделал, даже не пошевелился.

Он вошел в комнату, а я присел в углу коридора. Была еще одна комната в конце, очевидно принадлежавшая красивой, но, к сожалению, мертвой девушке на ступеньках. Из комнаты доносились рыдания, но дверь была закрыта. Я посмотрел на белые стены коридора и подумал, насколько тщательно эта семья подошла к обустройству. Такого не увидишь не то что в горном Дагестане, но и в Махачкале. Все было идеально, начиная с плинтусов и заканчивая лепниной в форме цветов на потолке.

Два мужика не в полицейской форме, а одетые по-деловому, поднялись к нам. Их взгляды скользили по коридору, пока они не увидели меня. Один из них, склонившись ко мне, тихо произнес самую короткую форму соболезнования на аварском. Второй, также с сожалением на лице, кивнул мне, а затем они вошли в комнату старшей сестры. Ввиду отсутствия рядом родственников жертв я решил принять соболезнования. А кем еще может быть потерянный двадцатилетний пацан, сидящий на полу в доме, где кто-то учинил кровавую бойню? Конечно, я родственник.

Я встал и осторожно заглянул в комнату, в которую мне настоятельно рекомендовали не заглядывать. Мне было интересно: чем занималась эта девочка на досуге? Каким был ее мир? Если старшая сестра поставила в комнате рояль, то что могла поставить младшая?

Я так и не увидел тело Кумсият, а значит, частично выполнил наш уговор с Зауром, хоть и заглянул в комнату. Она была обставлена высоченными шкафами с книгами и всякими фанатскими безделушками, из которых я узнал что-то из Гарри Поттера и что-то из популярных мультфильмов. А потом я увидел окровавленное покрывало, под которым были заметны очертания детского тела. Кровь едва проступила через толстую ткань, и оставалось догадываться, что под ней. Кто под ней. И эта картина запомнилась мне надолго. Я помнил ее гораздо дольше, чем тела трех других членов семьи, которые разглядел со всех возможных ракурсов. Позже я нашел этому объяснение, когда посмотрел видео популярного американского писателя о том, как писать рассказы. Там было сказано, что гораздо легче смотреть на открытый шкаф с монстрами, чем на закрытый, внутри которого кто-то острыми когтями скребет по стенке. Феномен неизвестного.

Стоя в центре комнаты Кумсият, любуясь ее огромной библиотекой, я подумал, что, пожалуй, будь у меня возможность все переиграть, я, наверное, не заглянул бы сюда. Будь у меня возможность все переиграть, то и в дом бы я, скорее всего, не зашел, ограничившись общей фотографией места преступления. Будь у меня возможность… я бы не завернул в это село.

– Уведи его на улицу, пусть подышит, – сказал Заур, и один из полицейских жестом предложил мне выйти.