Князь ветра - Леонид Абрамович Юзефович

— Ну, что? — покорно спросил Иван Дмитриевич.

— Не скажу. Сам угадай.

— Платье?

— Нет.

— Блузку?

— Блузки мне вообще не идут, я их никогда не ношу. Столько лет живешь со мной, мог бы и знать.

— Шубку, может быть?

— Ты такой богатый, что можешь позволить мне иметь две шубки? У меня еще и старая хороша.

— Тогда не знаю.

— Быстро ты сдаешься. Давай-давай, спрашивай.

— Что-нибудь из белья?

— Уже горячее.

— Так из белья или нет?

— Нет.

— Сдаюсь. Больше ничего на ум не приходит.

— Я сшила себе капотик для спальни, — объявила жена. — Помнится, ты всегда мечтал, чтобы у меня был такой капотик. Вышло совсем недорого и очень нарядно. Прелесть! Тут— так, тут — вот так, — показала она, бегая пальцами по груди и по бедрам, — а под ним… Понимаешь?

Иван Дмитриевич с умным видом кивнул. Он слушал ее вполуха, прикидывая, как бы вырваться из дому, но при этом избежать скандала. Задача была не из легких. В последнее время жена требовала к себе больше внимания, хотя его былая страсть к ней улеглась, отношения вошли в то тихое русло, плавание по которому всякая начинающая стареть женщина воспринимает на первых порах как трагедию. Жене по-прежнему хотелось всего сразу — и ангельской любви, и долгих проникновенных разговоров о том, в какой из соседних лавок говядина дешевле, и чтобы он ей бесконечно доверял, но одновременно ревновал, а потом каялся и, как в молодости, приставал к ней с объятиями, когда она неприбранная, в одной рубашке ходит с утра по квартире, что давно уже не пробуждало в нем никаких чувств, кроме раздражения от ее неаккуратности. Она требовала от него и юношеской робости, и животной похоти, причем в достаточно прихотливых пропорциях, а Иван Дмитриевич, выматываясь на службе, стал тяготеть к более простым вариантам. В итоге жена решила, что он к ней охладел. Теперь она вечерами обшаривала его карманы в поисках записки от любовницы, украдкой обнюхивала его белье, дулась по пустякам, а накануне месячных, когда ее жалость к себе достигала высшего градуса, устраивала дикие сцены с царапаньем щек, битьем посуды и проклятиями в адрес умершей десять лет назад свекрови, которая будто бы всегда ее ненавидела. Ванечка на то и рассчитывал.

— Под ним совсем ничего, этот капотик надевается на голое тело, — игривым шепотом закончила жена, не веря в его догадливость. — Как ты когда-то мечтал.

— Ты все помнишь.

— Я-то помню…

Иван Дмитриевич обнял ее, дождался, пока она перестанет кокетничать и прильнет к нему, и лишь тогда, нежно покусывая ей ушко, шепнул:

— Смертельно не хочется никуда от тебя уходить, но надо.

Она отстранилась:

— Куда это на ночь глядя?

Его объяснения, что есть одно важное дело, были выслушаны не с обидой, как когда-то, но и без того скорбного фатализма, в который жена впадала теперь при такого рода известиях, прежде чем впасть в истерику. Из кармашка на юбке она достала маленькое зеркальце.

— Посмотри, на кого ты стал похож. На тебе же лица нет! Похудел, избегался.

Он посмотрел. Морда как морда, разве что бакенбарды пора подстричь.

— Что, не нравится? — злорадно спросила жена. — А мне, думаешь, нравится на тебя такого смотреть?

— Но я себя прекрасно чувствую!

— До поры до времени. Я, Ваня, не хочу тебя пережить. Встревожившись, Иван Дмитриевич пристальнее вгляделся в

свое отражение.

— Неужели я так плохо выгляжу?

— Краше в гроб кладут. Я уж молчу, что утром у тебя опять изо рта пахло. Тебе не двадцать лет, пора всерьез подумать о своем желудке.

— Хорошо, но сейчас я должен идти.

Целуя жену, но не вполне понимая, что именно требуется ей в данный момент, Иван Дмитриевич постарался вложить в поцелуй как можно больше самых разнообразных чувств — от признания собственной вины до преклонения перед ее женской мудростью, от сыновней почтительности до желания немедленно обладать ею прямо на обеденном столе.

— Обожди, — растаяв, жарко шепнула она, — я провожу тебя в моей обновке.

Когда через десять минут он спускался по лестнице, а жена стояла над ним на площадке, у перил, вся в розовой пене кружев и бантиков, капотик неожиданно распахнулся, как бы невзначай задетый ее рукой. Под ним не было ничего, кроме обещания скорого блаженства.