Сплошной разврат - Анна Малышева

— Не стоило беспокоиться, — неприязненно сказал Леонид, и на лице у него явственно проступила тревога, как будто ему напомнили о давнем карточном долге.

— Девушка мечтает взять у вас интервью, — «смокинг» решил не тянуть резину.

— Я не даю интервью! — резко ответил Леонид. — Это всем известно.

Мы со «смокингом» переглянулись, и он сделал успокаивающий жест: не все еще потеряно, поборемся. Я расстроенно пожала плечами.

— Простите, Гений, а с кем вы сейчас работаете? — спросил Леонида невзрачный тип, все это время болтавшийся где-то на задворках компании. Леонид посмотрел на него как на безумного и ничего не ответил.

— Так с кем? — не отставал тип.

— Я не уполномочен сообщать подобные сведения, — с презрением сказал Леонид. — Они относятся к разряду сугубо конфиденциальных.

— Да бросьте! — Уязвленный и разозленный поведением Леонида «смокинг» скорчил брезгливую рожу. — Они, конечно, сугубо конфиденциальные, зато хорошо известны широкой общественности.

— Да? — Леонид внимательно посмотрел на него. — Возможно. Но не от меня.

— Какая разница — от кого. Как не бывает осетрины второй свежести, так не бывает тайны, которую хранят сотни доверенных лиц.

В этот момент кто-то дотронулся до моего плеча. Я вздрогнула, оглянулась и не поверила своим глазам — на меня, ласково улыбаясь, смотрел Александр Дмитриевич Трошкин, звезда отечественного политического небосклона.

— Прекрасно выглядите, — сказал он. — Похорошели.

У меня опять возникло странное чувство: с одной стороны, я верила, что он доподлинно знает, как неважно я выглядела раньше; с другой стороны, я точно знала, что раньше мы с ним никогда не встречались. То есть я-то видела его по телевизору неоднократно, а он меня — нет.

— Вы тоже, — мило улыбнулась я.

Трошкин усмехнулся и, видимо стремясь быть оригинальным, предложил мне выпить.

— Она не пьет, — немедленно встрял Павел. — И не вздумай увести от нас Александру. Ты опоздал. Она уже наша.

А вот это уже возмутительно! «Наша»! С чего бы?

Я презрительно дернула плечом и отвернулась от Павла. Трошкин заметил мой молчаливый демарш и одобрительно кивнул.

— Так и я не пью, — сказал он, не обращая на Павла ни малейшего внимания, и протянул мне тяжелый стаканчик. Себе политолог взял такой же. — За нас с вами…

Трошкин выпил и принялся выделывать с пустым стаканом что-то немыслимое — он крутил его в пальцах, как фокусник, катал по стойке и подкидывал, как мячик. Руки у него были маленькие и ухоженные, как у женщины, и ловкие до безобразия.

— Это у вас нервное? — спросила я, в основном чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Это — гимнастика для рук. — Трошкин смотрел на меня совершенно серьезно. — Такие манипуляции способствуют развитию интеллекта, потому что на кончиках пальцев находятся специальные нервные окончания…

— Развитию интеллекта способствуют гены папы и мамы, а также игра в шахматы и занятия математикой, — перебила я его, боясь, что сейчас известнейший политолог зарядит скучнейшую лекцию об акупунктуре. — Извините, вы не договорили.

— Правильно, меня надо одергивать. — Трошкин был сама либеральность и демократичность, не то что этот гнусный Манукян. — Вы мне нравитесь все больше. А потому позвольте пригласить вас за тихий столик в уголке. А то здесь слишком шумно и слишком много бестолочей. — В этом месте трошкинской речи Павел как-то нервно дернулся и стремительно удалился. — Нам надо кое о чем потолковать.

Найти тихий столик в уголке не составило никакого труда. Ресторан был скорее пуст, чем полон, и большая часть бомонда по-прежнему толпилась у бара. Кроме того, уголков в зале ресторана было ровно четыре, что неудивительно для помещения квадратной формы. Трошкину полюбился уголок около большого пластмассового дерева: судя по стволу — типичная береза, но листья к ней прицепили кленовые.

Меня подмывало спросить, с кем же он меня путает, но условия нашего с Леонидом задания не предполагали, что я направо и налево стану удовлетворять свое праздное любопытство. Путает — и ладно, наше дело пользоваться ситуацией и внедряться, внедряться, внедряться, как завещал Вася.

— Я хочу сделать вам предложение и очень надеюсь, что вы его примете, — несколько высокопарно начал Трошкин.

— Извольте. — Я постаралась подстроиться под его тон, но получилось, как всегда, плохо — вроде я над ним подсмеиваюсь.

— Не пугайтесь, речь идет не о предложении руки и сердца, — зачем-то разъяснил Трошкин.

— Понимаю, — кивнула я, — для этого мы не так давно знакомы.

И тут же наступила себе на ногу — вот дура, может, та, за кого он меня принимает, как раз его давняя знакомая.

— Вот именно, — согласился Трошкин, — как ни огорчительно, но приходится считаться с подобными условностями. Предложение мое куда менее судьбоносное и куда более скромное.

— Не томите, предлагайте, — выдохнула я.

— Я хотел заказать вам книгу. План такой — вы пишете ее за месяц, мы издаем ее в течение недели.

— Заказать книгу — мне?!

— А что вы удивляетесь? Пишете вы чудесно, быстро, легко…

Слушать комплименты в свой адрес я могу бесконечно. Более того, я страстно люблю, когда хвалят мои писания, время от времени восклицая: «Вот это тонко!» или: «Остроумно, ничего не скажешь». Но Трошкина мне пришлось перебить на самом приятном месте, потому что он нахваливал, увы, не меня, а кого-то другого, то есть другую, ту, с которой он меня перепутал. Пришла пора сознаваться и выходить из укрытия. Но сделать это следовало элегантно и тактично, чтобы не смущать известного политолога и не акцентировать внимание на том, что упражнения со стаканами лишь затуманили остроту его зрения и прямиком привели к легкому склеротическому тупику — своих не узнает, чужих привечает. Но у меня была еще одна цель, не очень красивая, зато полезная. Мне хотелось, чтобы Александр Дмитриевич Трошкин сам догадался, что «я — это не я», но уже после того, как я приму его сногсшибательное предложение. И тогда, если что-то человеческое в политологах все же есть, он должен почувствовать себя крайне неловко. Согласитесь, не очень прилично уговорить человека написать книжку, а потом вдруг хлопнуть себя по лбу и вспомнить, что, «оказывается, я не вам хотел сделать такое предложение».

Я посмотрела на Трошкина с благодарностью:

— Книжка будет называться: «МУР побеждает мафию»?

— Конечно, нет, — хмыкнул Трошкин.

— Неужели — «Мафия побеждает МУР»? Вы смелый человек.

— Книжка о нашем фонде, о его деятельности и, уж простите, обо мне, как о президенте фонда, — терпеливо разъяснил Трошкин.

— И вас не смущает, что я всю свою журналистскую жизнь специализировалась на криминальной проблематике? И ни о чем другом никогда не писала?