Пуля для депутата - Алексей Рыбин

— Точно говорю! Мы садились, она стояла напротив. Ты просто внимания не обратил.

— А ну-ка поглядим. Может быть, ты и прав. — Максимов нажал на газ. Проскочив под красным глазом светофора, он пролетел Невский и погнал по набережной к Неве.

— Идет? — спросил он Карпова, не отрывая глаз от дороги.

— Встал на светофоре. А когда ты водить-то научился? Ты же, Николаич, сколько тебя помню, как чайник ездил.

— А я и не учился. Как-то само собой вышло.

— A-а… Тогда я пристегнусь — от греха.

— Давай пристегнись. Может, погоняем сейчас… Если это и вправду хвост, а не показалось тебе. Нервный ты стал, писатель.

— С тобой, Николаич, не то что нервным станешь — поседеешь!

— Отчего так?

Карпов промолчал. По тону своего товарища он уже понял, что тот решил учинить разборку в «Пальме» и что в его седой голове уже крутятся какие-то новые планы.

«Точно, он же работяга, — думал Карпов. — Он не может без работы. Месячишко посидел дома — и все: нужно что-то делать. Иначе взорвется».

— Я не могу сидеть сложа руки, — словно читая мысли писателя, вдруг сказал Максимов. — Что делать дома-то? Я не привык. Я ведь как, Толя… Я ведь — или работать, или квасить. А просто так на диване лежать — это мне хуже смерти… — Он запнулся, помрачнел. Видно, упоминание о смерти вызвало у него ряд самых мрачных ассоциаций.

Карпов же думал теперь о том, что этот мужик, простой, обычный работяга, оказавшись впутанным в криминальные разборки, наворочал столько, сколько не всякому авторитету — настоящему, и зону потоптавшему, и среди своих пользующемуся уважением, и дел немало сварганившему — было бы под силу. При этом Максимов все время действовал как бы по законам общепринятой морали, приговаривая, что зло, дескать, должно быть наказано, что нехорошо грабить народ и что все нужно решать по справедливости.

Карпов искоса посмотрел на своего товарища… Интересно, сам-то он понимает, к какому страшному беспределу ведут эти его жизненные ориентиры?

— Чего косишься? — спросил Максимов.

— Думаю, каких еще дров ты можешь наломать?

— Что ты имеешь в виду? Я, между прочим, ничего ломать не собираюсь. Только строить. Так-то, Толя. Только строить!

— Ага. Могу себе представить.

— Глянь-ка, как там этот хвост. Не отвалился?

Карпов оглянулся. Машина шла уже по Литейному, возвращаясь назад. Отрываясь от подозрительной «Волги», они проехали поворот к «Пальме».

— Нет. Ничего не вижу. Оторвались.

— Оторвались от твоих галлюцинаций, — веско сказал Максимов. — Не пойму: как ты с такими нервами в ментовке работал? Вот за это, наверное, тебя и погнали.

— Не за это.

Максимов проехал по Колокольной, свернул на Марата, покрутился в узеньких переулках и выехал к ресторану… Который еще совсем недавно был практически его собственностью.

— Ого! Глянь-ка, Толя.

— Да… Обустраиваются люди.

Вместо неоновой вывески над крыльцом теперь висело декоративное панно, выполненное из нарочито грубых досок, кое-как подкрашенных отвратительной зеленой краской. На темном фоне ярко выделялась крупная красная надпись: «Штаб».

— Что это они — совсем обалдели? Что еще за «штаб»?

Карпов усмехнулся.

— Закос под ностальгию. Революционеры, мол. Гражданская война, то-се… Декаданс!

— И все-то ты свалил в одну кучу — декаданс, война…

— Это не я, это они. Модное место, кстати, стало.

— Да? — Максимов с подозрением взглянул на писателя.

— Да, — спокойно ответил Карпов. — И деньги у них есть.

— Ну, деньги, это понятно…

— Ничего не понятно. У них большие деньги! У Бурого в жизни бы столько не было, сколько сейчас проходит через этот самый «Штаб».

— Да? Откуда же? Их что — правительство субсидирует?

— Правительство не правительство, а нацики наши местные здесь пасутся. Национал-патриоты, мать их так!

— Ты серьезно? — Лицо Максимова расплылось в странной улыбке. — Это которые «бей жидов, спасай Россию»?

— Ага. Они самые. И башли — от них.

— A у них много?

— Много.

— Никогда не мог понять: кто их кормит? — Максимов покачал головой. — Кому они нужны?

— Есть много разных мнений. И, думаю, бабки к ним тоже с разных сторон валятся. Но деньги есть — это точно. Не раздумал еще?

— Чего?

— Ну, обедать в этом сарае.

— Ты меня обижаешь! Пошли.

Максимов подошел к «Штабу» первым, дернул за ручку. Потом еще раз, и еще. Но дверь не поддавалась.

— Чего они? А, следователь?

Карпов стоял рядом, оглядываясь по сторонам.

— А пес их знает. Может быть, у них только по ночам работа?

— Ты не в курсе? Вроде все про них знаешь…

— Все, да не все. Я думал, они как обычный ресторан работают. Да ты сам бы поинтересовался — твой же шалман, хоть и бывший!

— Кто тебе сказал, что бывший?

— А-а…

Карпов не успел задать свой вопрос. Дверь приоткрылась, и из образовавшейся щели высунулась голова охранника — чисто выбритая, квадратная физиономия, от которой пахнуло крепким, острым одеколоном.

— Закрыто, дед.

— Я здесь работаю, — ровным голосом сказал Максимов.

— Чего?

— Глухой, что ли? Работаю я здесь. Открой дверь.

Охранник выполнил требование Николая Николаевича, но только для того, чтобы выйти на улицу самому. Он встал между входом и Максимовым и вперил в него взгляд своих крохотных глаз.

— Ты кто такой? — спросил охранник. — Говори быстро, чего надо. А то…

— Видишь, Толик… — Максимов повернулся к стоящему рядом товарищу. — Видишь, как неграмотно работают тут… Без нас. При мне-то было все интеллигентнее.

— Чего-о? — снова протянул охранник. И поднял свою лапу, собираясь сгрести лицо докучливого мужика в пятерню, а затем толкнуть — обычно такой прием действовал на пьяных лохов: они грохались затылком на асфальт и больше не высказывали претензий.

Однако детина (одетый в черный, довольно просторный костюм, который тем не менее выглядел на его могучем теле совершенно противоестественно) просчитался. Недооценив противника, да и не сочтя этого занюханного мужичка за противника вообще, решив, видимо, что «дядя» бредит с похмелюги и ищет место, где бы залить «пожар в трубах», охранник невнимательно следил за движениями странного визитера.

А визитер в тот момент, когда рука охранника только начала движение к его лицу, уже сгибал ногу в колене. Причем проделывал это значительно быстрее ленивого «качка».