Бог жесток - Сергей Белавкин

Хибара, развалюха, лачуга… Как-нибудь на досуге продолжите этот синонимический ряд. Глядя на этот полусарай-полудом, трудно было поверить, что тут еще могут жить люди. А совсем поблизости, словно жестокая насмешка, росли особняки нуворишей, поедали бесхозный пустырь сооружения из стекла и бетона.

Девушка, открывшая дверь, испуганно и близоруко всматривалась в полумрак сеней. Маленького росточка, с болезненно впалой грудью, неровными зубами и рябоватыми щечками. Глаза цвета болотной жижи косили за стеклами очков.

— Вы, наверное, ошиблись, — произнесла она робко. — Если, конечно, не из…

— А если из нее?

Благоговение перед блюстителем порядка оживило маленькое некрасивое личико. Посторонившись, девушка впустила меня, даже не взглянув в документы.

— Я соседка… Леночкина соседка… Зина Куличок… Просто Зина… — затараторила она, икая от волнения. — У меня уже были… приходили от вас… Спрашивали про Сашу… И про Леночку тоже… Боже, как жалко… Какое… Какое несчастье!..

Я не слушал ее, глазея по сторонам. Кровать, комод, стол, несколько стульев. Вроде бы и не старые, но вся мебель выглядела здесь запыленной и ветхой, как и сама хозяйка. Монашка, добровольно заточившая себя в эту убогую келью. Отшельница, отказавшаяся от света и общества людей, но неосознанно тянущаяся к ним.

— Я пришел поговорить о Саше Стрелкове, — прервал я причитания Зины.

— Да-да, конечно, — виновато пробормотала она. — Я знаю, что он сбежал. От ваших товарищей. Но здесь он не появлялся.

— А мог бы?

— Конечно. Куда ему еще идти? Я бы сразу же сообщила вам.

— Как я понял, вы единственный человек после Лены, который может что-то рассказать о Саше Стрелкове и, в частности, о том времени, когда вы жили все вместе.

Мои слова польстили Зине.

— Саша был замечательный мальчик, — с романтическим блеском в косящих глазах заговорила она. — Пусть он не ходил в детский садик, Леночка и я сами растили его, он ничуть не был избалованным. Зато Саша избежал общения со сверстниками в том возрасте, когда дети еще плохо разбирают, что хорошо и что плохо. Ведь в садик ходят дети разных родителей, и мало ли что они впитывают и приносят из семьи? А вот к школе Саша был полностью готов, и мы с Леночкой были уверены, что ему не грозит попасть в дурную компанию. Он уже мог делить мир на плохое и хорошее, черное и белое. Саша очень тонко чувствовал прекрасное и отторгал грязь.

— Извините, Зина, — оборвал я ее восторженное повествование. — Я имел долгий разговор с заведующей по воспитательной работе Жанной Гриневской, которая тоже успела познакомиться с Сашей, и с тех пор мне не дает покоя один вопрос. Может, я и заблуждаюсь, но интересы ребенка его возраста мне представляются несколько иными. Просто я вспоминаю себя.

Я выразительно посмотрел на Зину Куличок, и девушка вся затрепетала, подавшись вперед.

— Его увлечение Библией — это что, противоядие от уличных шалостей, детского мата, показа гениталий? — полюбопытствовал я. — Помните, была такая игра в «доктора»? И самое главное: ведь это вы обратили его детский ум к Богу?

— Да, я, — не моргнув глазом, призналась девушка и сладко заулыбалась, погружаясь в родную стихию. — И не вижу в этом никакого греха. Тема Добра и Зла вечна, она сопровождает нас с рождения до смерти, а Библия учит только добру и милосердию.

— Еще как, — тяжело вздохнул я. — Но спустимся на грешную землю. Все-таки я мент, и мой удел — расследовать преступления. Вы мне поможете?

— Конечно… Извините… Мне так неловко, что я начала этот разговор. Но боюсь, вы заблуждаетесь насчет Саши, если решили, будто он рос каким-то… зацикленным. Саша был разносторонне развит. И как все ребята, любил шумные игры. А потом умерла Леночка, и наступила ночь.

— Саша случайно не был свидетелем ее гибели? — поинтересовался я.

Зина смертельно побледнела и отрицательно затрясла головой. Попятилась назад, задела за ножку стола и едва не упала. Но почему-то это ее неловкое движение мне показалось каким-то наигранным.

— Вера в Бога помогла Саше справиться с несчастьем, — приступила к рассказу соседка, морща узкий лобик и проводя внезапно увлажнившимися ладонями по застиранному домашнему халатику. Никакой таинственности и женственности не присутствовало в ее жестах, что-то болезненное, старушечье угадывалось за ними. — Саша ведь был уверен, что Леночка попадет в рай и познает вечное блаженство. Да, именно туда стремимся все мы, живя этой греховной жизнью. Но только не подумайте, что Саша, найдя для себя такое объяснение, был бессердечен. Он очень сильно страдал и винил в случившемся в первую очередь себя. Поэтому он и замкнулся в себе, отгородился от внешнего мира.

— В чем же заключалось это чувство вины? — удивился я.