Замкнутый круг - Александр Рогинский

И вдруг вот такой взрыв, хотя повода не было. Может, виной был обоюдный климакс, кто знает? Кошерин стукнул дверью, а вот теперь надо снова ее открывать.

Он купил специальную пластиковую папку, спрятал в нее рукопись (странно: в папке рукопись оказалась намного тяжелей) и отправился к Розе. На улице сеял весенний дождик, от которого можно было и не прятаться. И хотя Кошерин взял зонтик, не открыл его, а так и шел, с удовольствием подставив голову прохладной ласковой влаге.

Как хорошо идти вот так по блестящему асфальту, смотреть на свежую зелень, приближать к себе веточку и внимательно рассматривать только появившиеся на свет листики, осматривать их на свет, как через рентген, все эти прожилки, причудливые рисунки.

Кошерин остановился у большого куста махровой сирени, от которой шел свежий удушливый аромат. Он взял на ладони цветок, не срывая его. И вдруг ощутил тревогу. Она быстро поднялась от ног и заполнила его всего. Кошерин даже головой мотнул, с чего бы это.

Он непроизвольно обернулся и увидел, как мужчина в темной куртке, обходящий старушку, с трудом тащившую брезентовую сумку с овощами (сверху торчали острые, как ножи, стебли лука), судорожно опустил зонтик на лицо, словно защищался от ветра и дождя.

Ветра не было, а дождь просто делал воздух влажным. Тревога сразу ушла, и это означало, что источником ее и был этот следак, который тут же ускорил шаги, чтобы вскочить в приближающийся троллейбус.

Не было никаких сомнений, за ним следили. Мужчину выдала легкая паника при встрече их взглядов.

Конечно, этот субъект агент Смирнова, а это значит, что его подозревают. В чем его могут подозревать?

Во всем, сказал себе Кошерин. И в первую очередь в сокрытии истинных фактов.

Кошерин остановился, примерился глазами к скверику. В беседке стояло несколько пустых скамеек. Надо было сесть, ноги стали слабыми, словно он не ел тысячу лет. Это сердце недорабатывало.

Он пошел к беседке, обреченно волоча непослушные ноги.

А когда сел, поник головой. Она тоже стала тяжелой, как чугунный шар. Со стороны он сейчас, наверное, был похож на пьянчужку после хорошей попойки. Надо взять себя в руки, еще увидят знакомые. Хотя даже если бы увидели, не поверили бы. Он был человеком автомобильным, пешком практически не ходил.

Его могут подозревать в том, что он написал заявление о пропавшем сыне, а сам его… убил и спрятал где — то.

То, что Смирнов уловил неточность в словах, даже не в словах, а в интонации, это точно. Вранье даже у хороших артистов не получается, что уж говорить о нем. Хотя частенько ему удавалось вводить даже целый коллектив в заблуждение. Но он тогда не врал, а просто дудел в ту же дуду, что и все вокруг. И не в заблуждение вводил, а подравнивал их мозги, как и свои, под общую идеологию.

Нет, все-таки на убийцу он не похож. Тогда Смирнов решил ближе познакомиться с его знакомыми и друзьями? То, что следователь приступил к решительным действиям, было очевидно.

И где гарантия, что этот следак был единственным? Да у них штатов не хватит, чтобы за всеми уследить, обрадованно подумал Кошерин.

Он встал, так и не придя к общему знаменателю, и тревога постепенно снова начала захватывать его.

Роза была дома, готовила обед. Ни с чем ни сравнимый аромат кисло-сладкого Кошерин учуял еще в подъезде. Просто так для себя Роза никогда не готовила это прекрасное блюдо. Значит, кого-то ждала. Сердце Кошерина тяжело ударило в ребра: ясно, что не его. Как она могла его ждать, если он ей даже не позвонил?

Непроизвольно Кошерин остановился, а глаза поискали убежище, где бы спрятаться и выследить того, для кого готовила свой изыск Роза.

Так не годится, иди и сделай вид, что ничего не случилось, приказал он себе.

И он пошел, открыл дверь и постучал с внутренней стороны, как всегда делал.

Роза тут же появилась в прихожей. На ней был розовый халат, перетянутый красным поясом. Все-таки отменная фигура у этой женщины. И волосы сохранили живой блеск, а про глаза и говорить нечего. Цыганско — еврейские! Все видящие и над всем смеющиеся. Кошерин даже погордился тем, что это была его женщина. Вкус у него неплохой. Жаль, что Розу он не мог показать в своем кругу, там бы одобрили.

— Раздевайся, — сказала Роза и пошла на кухню.

Он снял башмаки, нашел свои тапочки, которые уже давно пора было выбросить, но очень уж удобными они были, и зашел в гостиную.

Все, как всегда: старенькое пианино «Эстония», стоящее у окна, антикварный буфет с резными колоннами, фигурками девушки и юноши, подсвечниками и толстым стеклом; уголок из кожаных диванов; красный ковер и темно бордовые обои, очень породистые, придающие театральный вид комнате. Все чистенько, обжито, каждая вещь имела свою площадь и не могла пожаловаться на стесненность. Роза умела разговаривать с вещами. Как — то она сказала, что ей и одной не бывает одиноко, всегда в доме кто — нибудь есть. Кошерин был удивлен, потому что никаких животных, птичек, аквариумов в квартире не было.

— С кем же ты разговариваешь, не иначе как сама с собой? — спросил тогда Кошерин.

— Ошибаешься, дорогой. С вещами, с книгами, с окном, в которое гляжу. Вот иди сюда. А когда Кошерин подошел к окну, она показала ему старый дом-развалюху, который давно пора было уже сносить, самый настоящий клоповник.

— Вот в том окне живет очень интересная парочка: ему лет 90, а ей все 100 можно дать. В погожую погоду они выходят на свой балкон, сидят и разговаривают.

— И что тут интересного? — не понял Кошерин.

— Ничего, если ты не включишь свое воображение. Дело в том, что старик — самый настоящий эсер, а она самая настоящая большевичка. Непримиримые враги. Вот я по их лицам и пытаюсь определить, о чем они говорят.

Кошерин с сожалением посмотрел на Розу.

— Делать тебе нечего, лучше бы в кино сходила.

— Ты не поймешь, — прощала его Роза. — Они славные и внушают добрые чувства, а твое кино внушает, даже не знаю, что тебе сказать.

Это была фраза-мусор, как называл ее Кошерни. Роза всегда произносила это «даже не знаю, что тебе сказать», когда хотела выразить словами то, что выразить трудно. И появление этой фразы в нужном месте разговора, по всей видимости, должно было говорить о ее высоких чувствах.

В последнее время, однако, фраза практически не звучала из уст женщины.

Положив на диван пакет, в котором была рукопись, бутылка коньяка, шампанское, французские консервы, а также шоколадные конфеты «Вечерние огни», которые Роза любила, Кошерин постоял в середине комнаты, ища свое место.

Из кухни донесся резкий металлический звук упавшей кастрюли. Это решило последовательность действий Кошерина. Он двинулся на кухню, а войдя, обнял Розу. Ее тело было мягко — упругим и звало к себе. Кошерин ощутил привычное возбуждение. Он уже разворачивал Розу к себе лицом.