Ты меня любишь - Кэролайн Кепнес

Врачи и медсестры меня не отпускают, Мэри Кей. Они держат меня в заложниках: «Без здоровья ты ничто!» — и на третий день после того, как я очнулся, у Хоуи случился приступ прямо в библиотеке. Я прочитал об этом на странице Бейнбриджа в «Фейсбуке».

Я написал тебе сообщение: «Знаю, ты злишься, но как там Хоуи? Беспокоюсь за него», — и я не слукавил. Я действительно волнуюсь за нашего «нафталина». А ты не ответила.

Я зря потратил шестнадцать дней нашей жизни, лежа на больничной койке, потому что, конечно, здоровье — это хорошо, но к чему здоровье без любви? Я звонил тебе, Мэри Кей. Я писал тебе. Ты проигнорировала меня, а потом игнорировала еще немного. Я заказал для вас с Сурикатой пиццу, но ее не смогли вам доставить. Я пропустил выпускной Номи — непростительно, как пропустить рождение сына, и ты заблокировала меня в «Инстаграм», а Суриката ничего не публикует на своей странице.

— Вам не выдали рецепт на повторные дозы, однако здесь хватит, чтобы пережить худшие времена, — говорит медсестра.

Я хватаю гребаные таблетки и пластиковую папку с бумагами, жму на кнопку лифта — давай, давай скорей — и мчусь в аэропорт Бербанка, но мой рейс задерживается, и я сижу, наблюдая, как прибывают и взлетают самолеты, слушая, как песни Стивена Бишопа перетекают в «Стили Дэн», и наконец объявлена посадка.

Мы приземляемся, и теперь, когда я действительно здесь, меня накрывает волной страха.

Возможно, ты меня никогда не простишь. Лав, например, так и не простила.

Я вызываю такси, сажусь в него, затем сажусь на паром, на часах по-прежнему объявление «Мы сломаны», а я для тебя исчез. Я нарушил данное тебе слово.

Мы добираемся до Бейнбриджа, на стоянке полно туристов и велосипедов, и еще не лето, но мужчины уже в сандалиях, а мамы в легких куртках, и время прошло. Не слишком ли много времени?

Я иду домой, сворачиваю на свою улицу, и ты была права, Мэри Кей: здесь не Кедровая бухта. Иначе ты поливала бы наши цветы и, увидев меня, приветственно махала бы рукой. «Джо! Ты вернулся!»

Я захожу в дом, не чувствую запаха печенья, но ты наполнила автоматические кормушки для котов, а Чески смотрит на меня, словно видит впервые в жизни (пошел ты, кот!), Оньк шипит (и ты туда же!), а Ушк даже не встал с гребаного дивана (вообще катись!). Хотя нет. Они не сделали ничего плохого.

В отличие от меня.

Твои туфли не стоят на коврике перед дверью. Я звоню Оливеру, а женщина с ливанским акцентом говорит, что Оливера нет, — понятно. Он сменил номер. Он никогда не был моим другом, зато его дом обставлен антикварной мебелью, и люди в Лос-Анджелесе просто используют других, чтобы получить желаемое. Я иду в свой гостевой дом, надеясь увидеть твои вещи, но и второй домик пуст. Ты исчезла, а я должен дышать, несмотря на боль. Ты исчезла для меня только потому, что думаешь, я тоже исчез.

Я бы никогда так с тобой не поступил, в глубине души ты ведь это знаешь, верно?

Я — раненый солдат после Третьей мировой любовной войны. Привожу себя в порядок, и в библиотеку, наверное, лучше поехать, чем идти пешком, но мне нравится идея, что ты увидишь меня изможденным, вспотевшим, изувеченным. Добравшись до места, я топчусь у входной двери публичной библиотеки Бейнбриджа, а затем глубоко вздыхаю, будто это первая страница новой книги, открываю дверь, и вот ты. На том же месте, что и в первый день. Ты роняешь книгу на стол. Сегодня — Роксана Гей, бесконечно далекая от Мураками, что был в день нашей встречи.

Ты пересекаешь зал, я выхожу за тобой на улицу, и ты направляешься к нашей любимой скамейке. Ты не садишься (дурное предзнаменование), ты сжимаешь кулаки, и ты закипаешь.

— Ох, чтоб тебя…

Теперь ты сидишь (хорошее предзнаменование), я тоже. Ты закидываешь ногу на ногу, в колготках даже летом, как вдова в трауре, и могу ли я положить руку тебе на колено, чтобы напомнить о тепле между нами? Нет.

— Мэри Кей…

— Даже не начинай.

— Мне жаль.

— Вряд ли.

— В меня стреляли.

— Прекрасно.

Вовсе не прекрасно. Я касаюсь повязки на голове, а ты скрещиваешь руки.

— Если рассчитываешь на мою жалость, лучше сразу уходи.

— Я знаю, что подвел тебя. Провалялся в больнице, Мэри Кей. В меня стреляли, и я пытался звонить тебе… Я писал тебе сообщения… Черт, я даже отправил вам пиццу.

Ты киваешь.

— Хоуи умер.

Я не виноват. Хоуи был вдовцом, цеплявшимся за последнюю ниточку жизни, за стихи.

— Знаю. Видел в новостях. Я написал тебе, когда прочел об этом, и звонил… — Не нужно перетягивать одеяло на себя. — Как у тебя дела? Как прошел выпускной Номи?

Ты кладешь руки так, чтобы закрыть колени даже от моего взгляда, не говоря уже о прикосновениях. Костяшки твоих пальцев — латунные горы. Молчание.