Черная вдова - Анатолий Безуглов

Когда Вика с Ярцевым отъехали, они долго махали им вслед.

По дороге в Москву говорили мало. Каждый думал о своём. Виктория подвезла Глеба к памятнику Юрию Долгорукому, где они и расстались до вечера. Вербицкая пообещала приехать на вокзал проститься.

Артист опоздал на целых полчаса. Глеб уже подумал, что тот не придёт, но тут возле Ярцева остановилось такси.

— Привет! — распахнул дверцу Великанов. — Садись!

Облегчённо вздохнув, Глеб плюхнулся на заднее сиденье рядом с киноартистом, и машина тронулась.

— А я тебе все утро названивал в гостиницу, хотел предупредить, что задержусь, — вместо оправдания сказал Великанов.

— Ничего, бывает.

— Понимаешь, неожиданно вызвали на пересъёмку, — продолжал Великанов.

— Только что закончили.

— Значит, мы сейчас на электричку? — спросил Ярцев.

— Зачем, прямо до места, — откинувшись на спинку, небрежно сказал Великанов.

— И далеко нам? Я ведь ещё плохо ориентируюсь.

— Не очень. Под Звенигородом. Я шефу уже сказал, — кивнул на водителя Великанов.

Тот повернулся к ним и радостно сообщил:

— Довезу как надо, мужики!

Всем своим видом он давал понять, что считает за честь везти знаменитого киноартиста.

— Отдыхать на даче у Алика — одно удовольствие! — закатил глаза артист. — Ты у него бывал?

— Нет, — ответил Глеб. — Я же тебе говорил: дела, диссертация… Это же мой хлеб!

— Что даёт тебе твоя наука! — отмахнулся киноартист. — Если бы я жил лишь на то, что получаю в театре и кино…

Всю дорогу Великанов говорил о том, что актёрский труд оплачивается несправедливо. И когда такси остановилось возле дачи Еремеева, Ярцев, наслушавшись жалоб Великанова, хотел оплатить проезд сам.

— Ни в коем случае! — отвёл его руку артист и, дав шофёру несколько купюр, сдачу не взял.

Дачный участок был огромный. Особенно это бросалось в глаза после крохотных шести соток Вербицкого. Да и сама дача тоже производила впечатление: солидный двухэтажный дом с эркерами и застеклённой верандой. Старомодное строение, видимо, было сработано ещё до войны.

— Вот строили, правда? — заметил Великанов. — В таком доме чувствуешь себя человеком!

— Не ожидал, что у Алика такая дача, — признался Ярцев.

— У его жены дед был академик, — пояснил артист, заходя во двор. — И вообще здесь кругом дачи знаменитых учёных.

Во дворе стояли «Жигули»-шестёрка и чёрный приземистый «ситроен», похожий на хищное чудовище.

— Ба! — провёл рукой по его лакированному капоту Великанов. — Наш Феофан Грек тоже здесь.

— Кто? — не понял Глеб.

— Решилин. Художник.

— Феодот Несторович? Мы знакомы, — сказал Ярцев.

И тут они увидели самого живописца. Он о чем-то разговаривал с невероятно толстым человеком. Решилин был в светлых хлопчатобумажных брюках и косоворотке, подпоясанной шнурком с кистями.

— Играет под Толстого, — шепнул на ухо Глебу Великанов.

Не успели они поздороваться с художником, как к даче подъехала белая «Волга». Водитель вышел из машины, открыл ворота, заехал на участок. И тут Ярцев увидел, как из автомобиля вместе с шофёром вышел Скворцов-Шанявский.

— О, кого я вижу! — кажется, искренне обрадовался профессор, подходя к Глебу.

Они обнялись как старые друзья. Валерий Платонович, оказывается, был знаком со всеми. А с толстяком, насколько понял Ярцев, был в особенно близких отношениях и звал его Стёпа (полное имя мужчины было Степан Архипович).

Из-за дома появился наконец Алик Еремеев.

— Прошу всех в баньку! — сказал он торжественно, поздоровавшись с вновь приехавшими.

— А как же Леонид Анисимович? — спросил профессор. — Он говорил, что будет непременно.

— Семеро одного не ждут, — заметил Решилин.

— Подъедет, подъедет, — успокоил всех Алик.

Все двинулись за ним. Скворцов-Шанявский и Глеб шли последними.

— Как живёшь, что новенького? — спросил профессор.

— В двух словах не расскажешь. По-разному.

— Да, да, — кивнул Валерий Платонович, и его лицо погрустнело. — Слышал, брат, о твоём горе. Прими соболезнования.

Баня располагалась в углу участка. Возле неё был крохотный цементированный прудик. Из бани вышел глухонемой муж родственницы Решилина и жестами что-то показал Еремееву.

— Спасибо, спасибо, Тимофей Карпович, — поблагодарил Алик.

В предбаннике пахло распаренным деревом. Все ввалились в раздевалку. За ней была чайная.

Вдоль одной её стены располагался встроенный шкаф. Посреди комнаты стоял деревянный стол со скамьями. На нем — самовар в окружении чашек. Был тут и холодильник.

Алик нажал какую-то кнопку. Откуда-то с потолка и боков загремели невидимые динамики. Певец хриплым голосом — под Высоцкого запел:

Девушек любить, с деньгами надо быть, А с деньгами быть, значит, вором…

— Ну, предпочитаете русскую баньку или сауну? — обратился к гостям Алик. — Готовы обе.

— Конечно, русскую, — сказал Решилин, все так же окая. — Тимофей в этом деле толк знает.

Возражать никто не стал. Хозяин выдал каждому комплект для бани — чистую простынь, огромное махровое полотенце, в которое можно было завернуться с ног до головы, и полотенце поменьше.

Когда Степан Архипович взял в руки полотенце-гигант, Скворцов-Шанявский, не удержавшись, сострил:

— Да, Стёпа, тебе оно, конечно, маловато. Могу одолжить «облепиховому королю» ещё и своё.

— Боишься, что король будет голый? — усмехнулся толстяк.

— Э, нет, брат, ты у нас весь в броне, — со смехом продолжал профессор. — Из купюр.

— Завидуешь? — Степан Архипович разделся, обнажив свои непомерные телеса.

— Скорее — уважаю, — серьёзно сказал Скворцов-Шанявский и обратился ко всем: — Представляете, был я недавно в командировке. Сунулся в гостиницу — мест конечно же нет. И каким образом, вы думаете, мне удалось заполучить номер?

— За соответствующую купюру, вложенную в паспорт? — высказал предположение Великанов.

— Нет.

— Флакон французских духов? — выдвинул свою версию Глеб.

— Эка невидаль! — хмыкнул профессор. — Ладно, не буду дальше интриговать. За бутылку облепихового масла! Тут же выделили «люкс»! Спасибо, Стёпа надоумил и снабдил поллитровкой столь дефицитного продукта.

— Так вы можете достать? — вдруг загорелся Алик, обращаясь к толстяку.

— Сколько надо? — охотно откликнулся тот.