Кто правит бал - Фридрих Незнанский

Ему кажется, что она сломалась, но он продолжает давить:

— Шлюхой ты была, шлюхой и осталась, и мыслишь ты, как шлюха. Раньше надо было думать, какой он у тебя честный и принципиальный, когда кувыркалась со своим сыщиком. У тебя был полный набор возможностей, чтобы эта сегодняшняя ситуация вообще не возникла. Но ты ими не воспользовалась, и за это придется платить. За все в жизни нужно платить. Что, думаешь, пожила среди вельмож, нахваталась благородства и жизнь вокруг от этого изменилась? Не изменилась. И вообще, надоело мне тебя уламывать. Делай что хочешь, но деньги мне нужны в течение трех дней.

Она начинает медленно считать в уме до десяти, чтобы унять дрожь в руках, чтобы собраться, она гонит от себя любые мысли, которые мешают сосредоточиться, но она слышала все, что он сказал, и твердо отвечает:

— Нет.

— Да, — говорит он, и это его последнее слово, больше он не намерен продолжать разговор. Сейчас он повернется и уйдет, и будет поздно.

Она медленно произносит про себя: шесть, семь, восемь…

— Нет.

…Мужчина плюхается в кресло, женщина разворачивается и уходит. На пороге комнаты она останавливается, поворачивает голову, делает резкое движение и что-то говорит на прощание. Дверь закрывается. Вот она уже на ступеньках крыльца, охранник идет проводить ее до ворот. Женщина садится в машину и отъезжает.

Убийца отложил бинокль. Мужчина-мишень по-прежнему спокойно и неподвижно сидит в кресле. Убийца пристраивает на плече базуку и наводит лазерный прицел на спинку кресла, в самую середину. Рука в тонкой кожаной перчатке ложится на спуск. Реактивный снаряд со свистом уходит к цели. От взрыва окна кабины башенного крана дребезжат, трос содрогается и начинает вибрировать. В доме дружно лопаются стекла, кумулятивный заряд, как сквозь масло, проходит сквозь стены, оставляя за собой ровную дыру 200 миллиметров в диаметре. Точно такая же дыра осталась в теле мишени. Охранники, еще не разобравшиеся, что произошло, палят из автоматов во все стороны. Убийца сбрасывает трос и соскальзывает по нему вниз — зачем тратить время и спускаться по ступеням? Базука и бинокль остались в кабине, они ему больше не нужны.

Убийца выбирается за забор, окружающий недостроенную дачу, и садится в машину с номерами немецкого посольства.

Турецкий и Меркулов, передавая друг другу пачку фотографий с дачи Родичева, рассматривали снимки того, что осталось от главы «Кремлевской команды».

— Да, — сказал Меркулов, — это была та еще командочка. В свое время бароны американской экономики также наживались на нелегальной торговле и также не платили государству налоги, но добытые деньги хотя бы оставляли в стране! Строя школы, больницы и новые заводы. Но наши, русские субчики все вывозят за рубеж, вывозят «живые» доллары, размещая их в западных банках и не пуская в отечественный бизнес.

— Правосудие свершилось, — заметил Грязнов, кивая на фотографии.

— Не правосудие, а возмездие, — поправил Турецкий.

— Как это ни прискорбно, но данный случай отправления правосудия тоже подлежит расследованию, — заметил Меркулов.

— Подлежит, конечно. Но тут можно сразу ставить крест — висяк. Работал профессионал, скорее всего иностранец, скорее всего нанятый бывшими деловыми партнерами Родичева.

— Большому кораблю — большая торпеда, — высказался Турецкий. — Отомстили конкретно.

Грязнов наклонился к самому уху Турецкого и сообщил почти шепотом:

— Там, между прочим, появлялась и твоя Качалова, ушла буквально минут за пять до того, как все случилось.

— Она не моя, — отрезал Турецкий, — и слышать о ней ничего не желаю.

Грязнов пожал плечами.

— Да, как-то слишком кроваво у нас все закончилось, и посадить некого. — Он с сожалением собрал фотографии обратно в папку. — Но, собственно, можно подводить итоги.

— Могу я все-таки узнать, почему вы, Александр Борисович, сами не пожелали побеседовать с Родичевой? — поинтересовался Меркулов, повернувшись к Турецкому и разглядывая его в упор.

— У нас генетическая несовместимость, — буркнул Турецкий. — Давай, Слава, рассказывай.

Грязнов откашлялся, с трудом подавив улыбку, вызванную термином «генетическая несовместимость».

— Расторгуев Виктор Андреевич официально занимался, а вернее, руководил борьбой с организованной преступностью, мафией и теневой экономикой — повторяю для тех, кто этого еще не запомнил. Но бороться с этими негативными проявлениями ему однажды надоело. Он, как пацан, — Грязнов многозначительно взглянул на Турецкого, — влюбился в Настю Родичеву и понял, что до того жил неправильно. Сколько он ни гробил свое драгоценное здоровье, уродуясь и отлавливая всяких там местных крестных пап, а их от этого меньше не становилось, ибо мафия бессмертна. Но Настя, со свойственными ей энергией и целеустремленностью, быстренько повернула его жизнь в новое русло, в чем не далее как вчера мне покаялась.

— И что, она вот так все тебе и выложила?

— У нее ломка, Александр Борисыч, ты, возможно, способен, как никто другой, понять, что это такое. — Грязнов посмотрел на серое, осунувшееся лицо товарища, который даже смотреть избегал в сторону сейфа и, сам того не замечая, жадно ловил табачный дым, плотно висевший в комнате (Меркулов в очередной раз не выдержал, забросил табачную диету, и они с Грязновым смолили наперегонки).

Турецкий надулся и отправил в рот очередную порцию жареных орешков.

— Не отвлекайся, рассказывай.

— Рассказываю: она его совсем заездила в сексуальном смысле этого слова, и когда у него от частых и продолжительных любовных приключений стали случаться регулярные приступы головной и разной другой боли, она предложила ему попробовать коки (которая не кока-кола, а которая — кокаин). Дурное дело нехитрое, он попробовал — понравилось. Ему вообще все нравилось. И дабы соответствовать морально и материально своей пассии, он встал на порочную стезю предательства.

— Кончай паясничать, — попросил Меркулов.

— А что делать, теперь, как говорится, с высоты накопленных знаний кажется мне, что проявили мы себя, товарищи-юристы, в этом расследовании не лучшим образом. Он нами вертел, как хотел, а мы бегали, как цуцики за кусочком колбаски.

— Победителей не судят, Слава, — заметил Меркулов.

— Тебе, конечно, можно философствовать, ты у нас как всегда самым умным оказался. Первым допер, кто есть ху.

— О чем это вы? — не понял Турецкий.

— Об Иванове Иване Францевиче. Костя его задолго до нас с тобой отсеял из кандидатов.

— Почему? Он ведь сорвался из Москвы, как настоящий Мефистофель.

— Это я его попросил, — скромно вздохнул Меркулов.

— Что значит попросил? — недоумевал Турецкий. — Что значит отсеял? Вы издеваетесь? Или, гоняясь за Мефистофелем по всей Европе, я что-то пропустил?