Дрянь погода - Карл Хайасен

Щелкунчика привела в чувство прохладная морось. Вокруг было тихо. Одноглазый псих в грязном армейском шмотье спал, растянувшись под деревом. Ни Эди, ни мужика с ружьем, ни чокнутой телки, обливавшейся лимонадом.

Щелкунчик медленно сел. Веки слиплись, во рту пересохло. К брови прилип шмат грязи. В который раз Щелкунчик безуспешно попытался сдернуть блокиратор. Боль была невыносимой; казалось, все кости черепа напружинились, чтобы разлететься вдребезги. Слава богу, что он себя не видит. Наверное, чисто клоун, мать его. Человек-ведро. Мудаки бы выстраивались в очередь, чтобы забросить ему в пасть мячик.

Господи боже всемогущий, надо как-то выпутываться.

Рядом раззявился набитый деньгами чемодан. Едкая вонь подтверждала, что это не кошмар: говнюк действительно обоссал девяносто четыре тысячи абсолютно подлинных американских долларов.

Щелкунчик проверил, действуют ли ноги: подвигал левой, правой и обеими. Потом сжал кулаки, согнул руки. Вроде все работает. Значит, действие второй ампулы закончилось.

Он встал на ноги. Сделал неуверенный шаг к чемодану. Потом другой. Из-за тяжелой железяки Щелкунчик потерял равновесие и чуть не плюхнулся мордой вперед. Закрывая чемодан, он задержал дыхание, но вонь была неистребимая. Щелкунчик увидел канистру с водой и вылил ее себе в рот. Фырканье не потревожило спящего психа.

И тут Щелкунчик углядел оружие – смолистую дубинку, обожженную с одного конца.

Наверное, здоровый мудило услыхал его шаги, потому что попытался откатиться от удара. Удар пришелся мужику не в голову, а в плечо, но Щелкунчик услышал, как хряснула кость. Больно, гад?

– Ахххыыыыы! – вопил Щелкунчик и наносил удары, пока козел не затих, шипя, как проколотая шина.

Несмотря на миниатюрность, Бонни всегда была драчливой. В старших классах она уделала парня, задравшего ей юбку в школьной столовой. Его звали Эрик Шульц. Почти шести футов росту, сквернослов и наглец, звезда баскетбольной команды. Тяжелее Бонни на восемьдесят фунтов. Он хотел убежать, но Бонни его догнала, свалила и врезала по яйцам. Эрик Шульц пропустил два круга финальных игр. Бонни Брукс на три дня отстранили от занятий. Отец заявил, это пустяки, а он дочерью гордится. Мать сказала, что Бонни хватила через край, поскольку мальчик Эрик дважды оставался на второй год в восьмом классе. Возможно, он так поступил с Бонни, потому что невоспитанный. Теперь воспитался, ответила Бонни, соглашаясь с отцом: тупость – слабое оправдание.

Хромоногого Щелкунчика поймать не составляло труда. К тому же он не мог быстро бежать из-за громоздкой прилады на физиономии – железяка цеплялась за лианы и ветки. Щелкунчик приземлился в той же позиции, что и Эрик Шульц: враскоряку, мордой вниз. Но уже через секунду он сообразил, что на плечах у него повисла женщина, к тому же – далеко не крупная. Небрежность, с какой он ее стряхнул, дала понять, что слабые тычки Бонни оказались неэффективны. В отличие от юного Эрика Лестер Маддокс Парсонс побывал в тюрьме и прошел хорошую школу подлой драки. Он не собирался позволять стофунтовой девчонке нанести прицельный удар по своему хозяйству.

Щелкунчик отбросил чемодан французика и шваркнул Бонни о шишковатый ствол старого платана. Она брякнулась навзничь и неистово замолотила кулаками, однако лучшие удары приходились в стальную штуковину на роже бандита. Щелкунчик прижал к земле ее запястья, но Бонни перестала брыкаться, лишь когда он саданул ее коленом в промежность.

Под свинцовой тяжестью его корпуса Бонни уже не видела небо с парящими в набегавших облаках грифами. Перед глазами замаячила влажная розовая дыра – пасть, будто разинутая в вечном крике. Щелкунчик напряженно пыхтел, обдавая Бонни горячим смрадным дыханием дохлятины. Ее затошнило. Что-то мокрое и шевелящееся коснулось ее подбородка.

Губа.

Бонни изо всех сил ее укусила. Щелкунчик взвыл и отпрянул. Мгновенье спустя Бонни получила оглушающий удар в висок. Блокиратор. Яростно и коротко мотая головой, урод наносил удары железякой. Защититься Бонни не могла; Щелкунчик ее удерживал, а сам обходился без рук, выполняя всю работу своей тыквой. Бонни поплыла от новой ослепительной вспышки боли и зажмурилась, чтобы не видеть разверстую мокрую дыру. Потом обмякла, надеясь, что в благодатном беспамятстве ей станет хорошо.