Темный инстинкт - Татьяна Степанова

— Файруз — ЗОРОАСТРИЕЦ?! — воскликнул Мещерский. — Но ведь тогда получается, что… Господи боже, ну конечно! Колодец!

Кравченко выжидательно молчал. Слово «зороастриец» кое-что сказало и ему, но самого главного он пока так и не понял. Зато Сидоров не стеснялся показать, что ему-то совершенно ничего не ясно.

— Ну? — он уставился на Новлянского. — Что вы хотите этим сказать?

Тот пожал плечами:

— А я уже все сказал, капитан. Теперь дело за вами.

— Не валяйте дурака! Какой еще к дьяволу парс?

Какой зороастриец?

Сидоров злился — от его прежнего напускного спокойствия не осталось и следа.

Пит презрительно усмехнулся:

— Вы вообще где-нибудь учились? Образование-то у вас какое-нибудь имеется? Или так, криминалистический ликбез?

Опер покраснел. А Мещерскому подумалось: сознательное оскорбление в невежестве, брошенное Новлянским оперу, — ответ на слишком уж бесцеремонную его атаку. Однако оказаться свидетелем того, как человека сознательно зачисляют в ряды презираемого быдла, крайне неприятно. И вообще, если уж честно, им обоим — и оперу и «яппи» — следовало бы поучиться, как себя вести.

— Подождите-подождите, я сейчас попытаюсь попроще объяснить, — вмешался он в назревающую ссору. — Это же очень интересно! Зороастрийцы, Саша, — он примиряюще улыбнулся нахохлившемуся Сидорову, — это в настоящее время такая восточная религиозная секта, имеющая древнюю историю. В Иране последователей зороастризма осталось немного, и насколько я знаю, они живут весьма обособленно от основной мусульманской общины.

Их иногда называют парсами, но только за пределами Ирана. Господи, мне же всегда казалось, что Файруз НЕ ПОХОЖ на мусульманина! Но я и представить себе не мог…

Зороастрийцы почитают основателя своей религии пророка Заратустру, а также свои священные книги — в частности, «Авесту». И огромную роль в их культе играет огонь.

— Ну точно, они ж огнепоклонники. Я где-то читал, — поддакнул Кравченко.

— Совершенно верно — огнепоклонники! — с жаром продолжал Мещерский. — Огонь для них священная стихия. А также и все другие: земля, вода, воздух. И вот поэтому у зороастрийцев, или парсов, распространен поразительный погребальный обряд…

Сидоров сначала слушал с недоверчивым видом, но по мере того как рассказ Мещерского продвигался вперед, выражение лица опера менялось. В глазах появлялись знакомые огоньки интереса.

— Ну вы и даете, — повторил он свою любимую фразу. — Ведь это кому рассказать — не поверят, чтобы у нас в районе, здесь… Черт возьми, но действительно в этом что-то есть.., возможно, есть… Хотя бы что-то объясняется…

Но… Эх, была не была! Как бы нам потолковать с этим вашим огнепоклонником половчее? Только бы не спугнуть… Ребята, а ведь придется на этот раз сообща на него навалиться. Я ж ни бельмеса в этом зороастризме не понимаю, даже спросить не знаю о чем, — он выжидательно взглянул на Мещерского.

— Я бы, конечно, помог вам провести эту беседу, но… — Мещерский колебался: «Ишь ты, опер, мало тебе Кравченко в конфидентах липовых, еще и на меня свои обязанности перекладываешь». — Но я не специалист по Ирану, хотя и учился в Институте Азии и Африки… Кое-что мне известно, но сначала бы надо все-таки почитать, подготовиться…

— Некогда читать, милый ты мой! Да и книги такие где я тебе тут достану? Нет уж, ты постарайся, вспомни. — Опер уже снова так и лучился энергией, словно батарейка «Энерджайзер». — Такие события — убийство за убийством, — а ему почитать! Прямо сейчас надо, слышишь, с ним разговоры говорить! Уж не подведи. А как бы нам встретиться с этим вашим секретарем?