Тогда ты молчал - Криста фон Бернут

Пятница, 25.07, 14 часов 3 минуты

Здание клиники, где врачи боролись за жизнь Плессена, окружал небольшой залитый солнцем сад, хотя клиника находилась в центре города. Мона легла на одну из скамеек в тени каштана и сразу же уснула. Ей снился Плессен, его мягкий взгляд, тихий голос, при этом он казался человеком с непререкаемым авторитетом. Ей снилось, что она видит его перед собой и погружается в его гипнотический взгляд.

«Ты не такая, как твоя мать, и никогда не будешь такой», — сказал он ей, потому что умел читать мысли и знал, чего она боялась больше всего в жизни, — сойти с ума, как мать. Быть навсегда оглушенной лекарствами и дотлевать в психиатрической больнице, как мать. «Такого не будет» — так сказал Плессен. Она даже всплакнула с облегчением, но вдруг он сказал: «Но твой сын несет в себе огонь разрушения».

Ей показалось, что она падает, она услышала свой громкий стон и открыла глаза. Один из полицейских, охранявших Плессена, стоял перед ней. Мона вскочила так резко, что у нее потемнело в глазах и ей пришлось прислониться к спинке скамьи. Какая же она горячая!

— Он что?..

— Он пришел в себя, — сказал полицейский, пот заливал его загорелый лоб. — Он может разговаривать. Идемте быстрее!

Они торопливо прошли по длинному коридору к лифту и поднялись на пятый этаж — там находилась реанимация.

— Он не сможет долго говорить, — предупредил в лифте полицейский. — Его сразу же будут готовить к операции, пока он чувствует себя лучше.

— У него… есть что-то в горле? Какая-нибудь трубка или что-то подобное?

— Ничего, но, возможно, врачи уже там…

— Да все равно, — произнесла Мона, — нам хватит и двух минут. Он знает преступника, я в этом уверена, Он должен только назвать его имя.

Подошвы ее туфель скользили по вымытому до блеска линолеуму, больничный запах пота, страха и дезинфекции перехватывал горло. Когда они очутились перед палатой Плессена, Мона не стала тратить время на то, чтобы постучать в дверь.

Плессен был один. На фоне белых простыней он казался маленьким и старым. Как и говорил полицейский, он не был подключен к аппарату искусственного дыхания. Только от его руки тянулась тонкая трубка к пластмассовому флакону с прозрачной жидкостью, висевшему на хромированной стойке. Мона взяла стул и уселась рядом с кроватью. Плессен действительно находился в сознании. Его синие глаза следили за каждым ее движением. Губы запеклись и были совершенно бледными.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросила Мона.

Плессен попытался ответить, но не смог издать ни звука. Мона наклонилась к нему:

— Не старайтесь громко говорить, можете тихонько шептать. Я слышу вас.

Она наклонилась так, что ее ухо почти касалось его губ.

— Кто это был? — тихо спросила она.

— Я не знаю, — прошептал Плессен.

— Но вы видели преступника, это же правда?

— Да. Он молодой. Очень сильный.

— Итак: кто это был?

— Я его не знаю. Правда.

Мона выпрямилась:

— Это неправда, — сказала она громко, может, даже слишком громко.

Плессен был ее последней надеждой. Не может быть, чтобы он не знал преступника. Только не это. Плессен был ее последней надеждой. Он что-то пробормотал, и Мона снова наклонилась к нему. Она расслышала:

— Это был тот самый мужчина, что и на видеокассете.

— На какой видеокассете? Где она?

— В моем бюро. Он меня шантажировал. Я дал ему много денег. Но он постоянно хотел больше.

— Денег за что? Чтобы он чего-то не делал?

— Это долгая история.

— Поэтому вы сказали, что ваша сестра умерла, хотя она была живой? Чтобы она не рассказала эту историю?

Плессен не ответил, но отвел взгляд. У него были глаза смертельно больного человека. Но это все же был ответ. В этот момент в дверь постучали, и вошла женщина-врач с гладко причесанными светлыми волосами. Мона подняла руку, и врач непроизвольно остановилась. Мона понимала, что сейчас счет пошел на секунды. Ей не дадут спокойно поговорить с тяжелораненым человеком, и, с точки зрения врачей, это было вполне понятно. Она ломала себе голову над последним вопросом, который заставил бы его сказать правду, пока его не увезли в операционную.