Случайному гостю - Алексей Гедеонов

В декабре в городе начинают продавать розги. Нет, их не вымачивают в ведре с солёной водой и не сбывают связками. Розги продают тайно, рядом с такими же типично декабрьскими вещами: связками лука, калиной в гроздьях, кроличьими ушанками, валенками. Перед сделкой взрослых спрашивают: «Ризочку?» и за пятак продают прутик. Дома розги полагается обернуть серебряной фольгой, также тайно. И по секрету от нас, детей, подложить к изголовью кровати. Вместе с кульком конфет.

Всё это приносит, по версии старших, святой Николай, вместе с печеньем-«подковцами», фонариками-роратами и календарём Адвента.

— Святой Николай, — не устаёт повторять начиная с шестого декабря бабушка, — безконечне даёт нам знак. Что бы ты сказал, если б ризочка не была серебря́на?

— Что вы жалеете фольги для меня, — бурчу я.

— Что ты был неслух и расстраивал старших весь год, — ведёт своё бабушка. — Но твоя ризочка серебрится. Что то означает?

— Надежда есть! — бодро отвечаю я. — Фольги хватило.

— Верный ответ, — подхватывает бабушка, отметая прочь моё бурчание. — Святой Николай с нами! На кухне в миске, найдёте подковцы от о́леней — то его подарок. Спешите!

Я редко успеваю к бабушке на святого Николая. Я приезжаю позже. Как ни спешу.

— Без острой необходимости, — заявила бабушка, стоило мне войти в квартиру, пропитанную запахами печенья и какао, — не следует носиться по улицам. Сейчас. Тебе. Но здравствуй! Мама уже звонила. Успокоила её. Мы порадовались, что ты отдохнёшь.

— Надеюсь, — вставляю я. — Здравствуйте и вам…

За окнами мутнеет хлипкий рассвет, грозящий так и не стать полуднем. Мои вещи на полу в ванной пахнут поездом.

— Без необходимости, острой необходимости, — глядя как я завтракаю, произносит бабушка, — не ходи на улицу. Жди меня. Купила билеты и в «Коперника», и в Оперу, и на циркус — хоть то и аматорство с позой. Променада будет люкс.

— Вот я представляю, — отвечаю я.

— Кавалеры не жаловались, ранейше, — улыбается бабушка.

— Всё оттого, что рука у вас тяжёлая, — догадливо замечаю я. Бабушка хмыкает.

— Но сам на улицу поменьше! Понял меня? Разве в магазин. И до кофейни. Всё одно мне станет известно.

Днём мы украшаем ватой окна — раскладываем её между рамами и посыпаем бессмертником и резаной цветной бумагой. Бабушка ставит туда синий бокал с солью. Захлопывает створку.

— До темноты следует быть дома, — произносит она настойчиво. — На месте. Тут стены.

— И окна, и даже дверь, — оскорбляюсь я. — Ну я понял, бабушка. Сколько можно?

— Боюсь долго, — отвечает она, — очень ешче. Но в магазин пойдёшь. Послезавтра. И на рынок. Скажу к кому. Будет нужна твоя помощь…

Серенький свет встречается в наших толстых с зеленцой кухонных стёклах с синим бокалом и цветными кусочками бумаги — набирается сил, теплеет и ложится светлым лоскутом на полосатые кухонные половики.

— Но не будь смутный, — говорит бабушка и касается моего затылка. — Осторожность не помеха свенту. Такое!

Я киваю ей. За окном слабое декабрьское солнце исчезает в пелене обложных туч.

Скоро пойдёт снег и настанет мгла.

В декабре приходят Тёмные Дни…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

в которой: встречают, варят, крутят, перебирают, предсказывают
и обретают знание волей случая, что есть закон

Кто грядёт — никому не понятно: мы не знаем примет, и сердца́ могут вдруг не признать пришлеца.

22 декабря, суббота,

канун четвертого воскресенья Адвента[1].

Вечер начинается сразу после восхода солнца.

С ночи идет дождь, напрасно пытающийся стать снегом.

Если шнырять по гастрономам с трёх до пяти часов пополудни, можно ухватить сметану в «ванночках», зелёный кофе на развес или расплющенные мармеладные дольки, но майонеза не найти, ещё нельзя купить какао, изюма, ванили и лимонов — их нет, на дворе 1984 год. И лучшее время для покупок — утро.