Приемыш черной Туанетты - Сесилия Джемисон

– А я понесу завтра «Тружеников»! – воскликнула Дея со счастливой улыбкой. – И художник обещал мне помочь продать их за сто франков. Бедный папа́ будет так счастлив!

– Ах, ах! Сто франков! Тебе повезло, дитя. Он, наверное, очень богат! А я, мистер Филипп, продала все твои цветы, пока ты зарабатывал свой доллар. Теперь, я думаю, тебе надо домой, рассказать мамочке о ваших успехах, вот твои деньги. – И Селина высыпала в протянутые руки мальчика горсть серебряных монет.

Прибежав домой и отворив калитку, Филипп увидел Туанетту сидящей со сложенными руками, без всякого дела, на маленькой террасе. Его это встревожило. Он не привык видеть Туанетту без работы и подумал, не больна ли она.

– Что с тобой, мамочка? – тревожно спросил он еще издали.

– Ничего, дорогой, – ответила та, глядя, как он снимал шляпу и вытирал вспотевший лоб. – У меня нет заказов на сегодня, а я устала и присела отдохнуть. Я уж не в силах работать так, как раньше.

– Тебе и не надо столько работать теперь, мамочка! Я могу сам заработать довольно… Смотри! – И он протянул ей блестящий доллар. – Все это за один-два часа.

– Художник прещедрый, – заметила Туанетта. – Он и Дее дал столько же?

– Да, мамочка, и Дея получила доллар. Если б ты видела картину, которую он рисует с нас! Красное платье Деи и мои синие панталоны вышли как настоящие! Когда картина будет готова, я поведу тебя посмотреть ее.

– В такую даль, дитя мое, мне не доплестись. Я уж не так сильна, как прежде. Но возьми свои деньги; спрячь их, они твои.

– Нет, мамочка, ты возьми, они твои! Все, что я зарабатываю, все твое! – воскликнул Филипп.

– Ну, ладно, – мы спрячем их в сундук, и когда они понадобятся тебе, ты их возьмешь. Теперь, дитя мое, помоги мне. Необходимо нынче же пересадить эти анютины глазки. Я все не решалась взяться за это без тебя.

– Я помогу, мамочка; погоди только, сниму праздничное платье. – И Филипп побежал в свою комнату.

«Что за добрая душа! – подумала Туанетта. – Милое, дорогое дитя, кто будет любить его так, как я люблю?» Медленно спускаясь по лестнице в сад, она смахнула не одну слезу.

Спустя полчаса Филипп в будничном платье усердно работал, пересаживая анютины глазки, а Туанетта сидела рядом на скамеечке, давая советы. Мальчик, наклонив темную головку и роясь в свежей земле, тихо посвистывал. Вдруг хорошенький кардинал спустился к Филиппу и начал бесцеремонно сновать у самой лопаты.

– Пошел прочь, Майор! – промолвил мальчик, не оставляя работы. – Мне недосуг играть с тобой; поищи себе лучше червяков.

Птица, издав веселую трель, схватила червяка и села на ближайший куст.

– Ага! Вот и Певец! – воскликнул Филипп через минуту. – Я знал, что он пожалует.

В эту минуту большой пересмешник взвился над его головой, заливаясь радостной нетерпеливой песнью, быстро кружась и слегка задевая мальчика крыльями.

– Удивительно, – задумчиво проговорила Туанетта, – как птицы льнут к тебе, они тебя совсем не боятся!

– Я думаю, потому, что я люблю их, и они это чувствуют. Мы давно с ними приятели. Это наш дом; мы все – одна семья, а ты, мамочка, наша общая милая мама!

Он продолжал работать, наклонив голову, и не видел слез, показавшихся на глазах Туанетты.

Стоял тихий, прелестный вечер. Воздух был полон нежных запахов и звуков. Полуразрушенные белые колонны, сплошь покрытые розами и жасмином, напоминали беседку где-нибудь в деревенском захолустье. Развалины усадьбы были покрыты зеленью и цветами; и они не казались ни страшными, ни уродливыми; здесь не было и намека на старость и разрушение: все говорило о юности, свежей, вечной юности. Может быть, этот контраст между мальчиком, цветами, поющими птицами и собственной старостью заставил Туанетту почувствовать себя особенно дряхлой и слабой, и она беспомощно сидела, сложив натруженные руки на коленях и устремив любящий тревожный взгляд на мальчика, который работал в счастливом неведении о горе и заботах.

Раздался громкий звонок, оторвавший Филиппа от работы, а Туанетту от ее дум.

– Беги, дитя мое, к нам кто-то спешит! – И Туанетта поднялась и пошла навстречу посетителю.

Это был отец Жозеф. Он быстро шел по дорожке, отбрасывая полой кафтана цеплявшиеся за одежду розы.

На его небольшом темном лице застыло выражение горестного изумления; в одной руке он нес небольшой предмет, завязанный в желто-красный платок. Не глядя по сторонам, поднявшись по лестнице на террасу, он с решительным видом положил узелок на стол.

– Туанетта, мой добрый друг! Филипп, мой милый мальчик! Я принес их вам! Вот они, мои «дети», мои милые детки! – он говорил спокойно, хотя скорбным и глухим голосом.

– Но разве вы не можете взять с собой «детей», отец Жозеф? – допытывался Филипп.

Туанетта и Филипп смотрели на него с изумлением.

– Что случилось, отец Жозеф? Зачем вы это делаете? – спросила Туанетта.

– Его преосвященство приказал вам? – спросил Филипп с беспокойством. – Он прослышал о ваших любимцах?

– Нет, нет, мой дорогой мальчик; он ничего не знает. Дело много серьезнее. Я был глуп, полагая, что архиепископ станет утруждать себя такими пустяками. Он прислал за мной, чтобы дать мне трудные поручения. Я уезжаю нынче же!

– О, отец Жозеф, нынче? И далеко? Надолго вы уедете? – заговорили в один голос Туанетта и Филипп.

– Не могу сказать, я ничего не могу сказать. Я как корабль, плывущий с запечатанными приказами, но из некоторых замечаний его преосвященства я заключаю, что уеду ненадолго. Я еду теперь на место заболевшего брата. Когда он поправится, я, вероятно, вернусь.

– Но разве вы не можете взять с собой «детей», отец Жозеф? – допытывался Филипп. – Вам будет грустно без них.

– Дитя мое, я могу взять их, и я буду очень тосковать без них; но вряд ли подобает служителю церкви отправляться в священную миссию с клеткой белых мышей. – Отец Жозеф грустно улыбнулся.

– Мышки были бы веселыми спутниками; они развлекали бы вас, – сочувственно заметила Туанетта.

– В том-то и беда; эти невинные твари стали моими любимцами. Я слишком полюбил их и теперь вижу, что пренебрег своим долгом. Мой добрый друг, я проводил целые часы, обучая этих зверьков разному вздору, между тем как должен был учить своих братьев чему-нибудь полезному. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить без пользы хоть часть ее, но… но они так милы, так очаровательны и, кажется, в самом деле любят меня. – И отец Жозеф заморгал глазами, закашлял и начал яростно тереть нос грубым носовым платком.

– Я буду любить их; я буду заботиться о них, и когда вы вернетесь, вы их возьмете обратно, – говорил Филипп, желая утешить отца Жозефа.