Домик над обрывом - Дарья Доцук

– Господи, я уж испугалась, что тебя волки съели!

– Нет тут волков, только динозавры, – улыбаюсь я.

Она сперва хмурится, словно не расслышала, но тут же улыбается тоже и качает головой: чуть не провела бабушку!

Значит, и на ней тоже было колдовство, на бабушке, как на Руфине?

– Маленький мой, – шепчет мне мама. – Больше не убегай вот так, ладно?

– Ладно.

– Куда же ты ходила? – допытываются они, уводя меня в дом.

– На гору, к Мёртвому дереву, – признаюсь я и снова поглядываю на бабушку.

Она оседает на край кресла и смотрит растерянно.

Мама пугается:

– В темноте? А если бы ты заблудилась или с обрыва упала!

– Зато мы Медведицу в норе заперли! – говорю я. И рассказываю всё-всё – как ходили искать папу, как убегали от динозавра, как Бурая медведица заколдовала Руфину и Лапушку, и бабушку, оказывается, тоже, а потом и маму чуть не заколдовала. Про фей и медвежью шкуру, и про Холодную темноту, которая гналась за нами, но ей пришлось вернуться на свой пост под Мёртвым деревом, и больше она никому не причинит вреда.

Мама спрашивает осторожно:

– Ксенчик, а кто это «мы»?

Я оборачиваюсь к окну и затылком чувствую, как усиливается их беспокойство. Свет луны путается в листве яблони, но Мальчика под деревом нет.

– Мой друг, Мальчик, – говорю я. – Вы не переживайте, он хороший, я его сама придумала. Куда же он делся?

– Придумала?

Они переглядываются. Глаза у них удивительно блестят, не понять – засмеются вот-вот или заплачут. И я замечаю вдруг, до чего они похожи – мама и бабушка, у них совсем одинаковые глаза.

– А Руфина там первые яблочные пирожки печёт! – говорю я. – А ты уже встаёшь, мам! Тебе лучше, да?

Мама зарывается носом в мои волосы и прижимается губами к виску.

– Спасибо, Ксенчик, – произносит она едва слышно.

Бабушка вздыхает и докрасна трёт глаза, как будто сильно зачесались, и идёт ставить чайник.

Мы с мамой сидим ещё немножко в обнимку. Бабушка заливает кипятком ромашку с мятой. Мы как будто ужасно давно не виделись. Точно так же мы сидели с папой, когда он возвращался из долгой командировки.

И вдруг внутри меня возникает вопрос. Странное дело: он там уже вроде давно, а как будто только что появился. Словно прятался в холодной темноте, а теперь я его наконец нащупала.

– Мам?

– Что, мой маленький?

– Папа умер? Когда говорят, что кто-то не далеко и не близко, это значит, он умер?

Мама сжимает холодными пальцами моё плечо. Я чувствую, как она вся дрожит, как пугают её эти слова.

– Да, Ксенчик, нашего папы больше нет.

– А как он умер?

– У него остановилось сердце. Но ему не было больно, это произошло ночью, во сне.

– Но почему? Он же был не старый.

– Не старый… Но у него были проблемы со здоровьем, о которых он не знал. Понимаешь, из-за работы и командировок он никак не мог сходить к врачу.

Мамин голос даёт трещину. Она кладёт щёку мне на макушку и всхлипывает. Больше я ничего не спрашиваю.

* * *

Я сижу под смородиновым кустом и наблюдаю за туманной рекой. Сегодня утром она совсем маленькая и тонкой струйкой парит над ущельем.

Скоро мы поедем к папе на кладбище, а пока мама собирается, я рассматриваю горы и обрываю ягоды с куста. Одни очень сладкие, а другие ужасно кислые. Я жду, что снова прилетит сокол и выкрикнет свою самую высокую ноту. Люблю слушать, как он кричит.

Вчера мне долго не хотелось спать, и мы с мамой и бабушкой перебирали папины фотографии – мама сложила их в отдельной альбом. Передавали друг другу и вспоминали поездки и праздники. Вот мы с папой под ёлкой, вот на море, вот идём за грибами в Берёзовую рощу. Мама то плакала, то улыбалась сквозь слёзы, а бабушка подхватывала её рассказ.

Я долго держу в руках одну фотографию: на ней папа-мальчик в красной кепке и красной футболке. Такой по-хорошему круглый, а глаза большие, как у тюленя. И кроссовки зеленые от травы.

С оранжевой Сосновой горы смотрит вдаль валун-великан. Жаль, что папа не был великаном, он бы тоже выбрал эту гору, чтобы уснуть. А ещё ему бы понравилось быть соколом или снежным барсом и жить на вершине Снежной горы – там, откуда берутся реки, ручейки и туман.

Я знаю, что папы нигде нет, но мне кажется, будто он везде – на кончике самого высокого ледника и прямо тут, у меня за пазухой.

Не далеко и не близко.

Близко и далеко.