Лесные дни - Николай Григорьевич Никонов

— Что за беда! Зато ни у кого в городе нет! — говорил Федор Федорыч, слушая нескладную стукотню «заморского» певца.

Впрочем, некоторые уверяли, что Головин с радостью завел бы даже крокодила, если можно было бы раздобыть его по сходной цене. Какой смысл собирать редкости, если некому их показать? И Федора Федорыча ужасно обижало невнимание знакомых к его коллекции непоющих сокровищ.

— Ведь вот ходят же к другим, щеглов каких-то ничтожных слушать, часами сидят, разговоры ведут, — сетовал он. — А ко мне заглянут — посмеются, и только.

И однажды Головин решил пробить лед любительского невнимания. Он завел себе скворчонка. Обычно птицеловы не держат скворцов. Хоть к садку эти птицы привыкают превосходно, поют много и охотно, но зато своей неряшливостью отравляют всякое желание держать их. Любит скворец купаться. В клетке у него — настоящее болото. Поставишь в клетку чашку с водой — птица моментально в нее. Вода льется через край, брызги на всю комнату.

Федор Федорыч ухватился за скворчонка.

— Вот увидите. Говорить его обучу. Ни у кого такой птицы не будет, — разглагольствовал он в дальнем углу колхозного рынка, где обычно собирались птицеловы-любители.

Знающие пожимали плечами, незнающие с уважением смотрели на Федора Федорыча, который ходил гоголем, заранее купаясь в лучах будущей славы.

Легче глухонемого научить пению, чем скворца разговору. Бездна упорства нужна, чтобы птица выучила два-три слова. А произносит она их шепеляво, с прищелкиванием и свистом.

Но Федор Федорыч не отступал. Под его неусыпным наблюдением скворчонок быстро превратился в ручную птицу. Он привязался к хозяину, как собака. Любил сидеть на плече, важно шествовал по пятам за хозяином, если тот расхаживал по комнате, радостно кричал и хлопал крыльями, когда Головин возвращался с работы. Но говорить…

Часами, стоя перед клеткой, Федор Федорыч бубнил одно и то же слово: «Скворка, скворка, скворка». А черный в белых крапинках и рябинках скворка удивленно поглядывал, щелкал клювом и молчал.

— Тьфу, дурак! — обычно говорил Федор Федорыч, в изнеможении опускаясь на стул. — Что за беспонятная птица!

Так длилось несколько месяцев. В конце концов Головин махнул рукой на нерадивого питомца. Но скворец не даром ел свой хлеб с морковью. Он научился лаять, кудахтал курицей, трещал сорокой и ужасно надоел любителю уникальных птиц.

— Тьфу, дурак! — с сердцем говорил Федор Федорыч и набрасывал платок на клетку, когда не в меру расходившийся ученик начинал подражать скрипу дверей.

— Куда бы его отдать? Подарить, что ли? Хоть бы Дуров который-нибудь приехал, так я бы его туда, в цирк, — вслух размышлял Федор Федорыч.

Все знакомые Головина превосходно знали достоинства уникальной птицы. Если Головин заводил вкрадчивую речь: не хочет ли кто подержать скворца, — они поспешно отказывались, брались за шапку и уходили. Пробовал Федор Федорыч уносить выкормыша за город, но неизменно приносил обратно: крылатый питомец не желал улетать от приемного отца и не отходил от него ни на шаг.

— Жалко оставлять. Что ж, я злодей какой? — рассказывал Головин. — Ведь он хоть и подлая птица, а все-таки воспитанник.

В одно веселое воскресное утро скворец так надоел хозяину своим скрипом, что Федор Федорыч сорвал клетку со стены и стал торопливо завязывать в платок.

— На базар тебя, подлеца, снесу. Даром отдам, скрипуна паршивого, — говорил он, с остервенением затягивая концы платка.

«Ть-фу, дуррак», — вдруг ясно сказала птица.

— Чего, чего? — озадаченно пробормотал Федор Федорыч, отступая.

«Ть-фу, дур-ррак, ччи», — еще звонче повторил скворец из-под платка.

…С тех пор клетка с уникальной птицей висит в комнате Федора Федорыча на самом почетном месте, а любители-птицеловы табунами ходят к нему послушать говорящего скворца.

ПОЛЗУНОК

Кто-то шуршал древесной корой, посвистывал, постукивал, но на глаза не показывался. Может быть, дятел? Я вгляделся попристальнее и наконец заметил сизую короткохвостую пичужку, которая лазала по стволу замшелой сосны. Цепляясь за шершавые выступы коры, она свободно поднималась вверх и так же легко опускалась книзу. Поползень!

Не поймать ли мне его? Поползня мне не доводилось держать, но от знающих людей я слыхал, что это занятная и умная птичка.

Я достал небольшую западню, которую всегда брал с собой в лес, и повесил на сучок. Поползень тотчас увидел незнакомый предмет и подлетел к ловушке. Он обошел ее кругом, повертелся на крышке, попробовал вытащить за крыло испуганную синицу-московку, сидевшую внутри, потом, привлеченный кормом, смело прыгнул на сторожок… Щелк — и незадачливый ползунок попался.

Вынутый из западни, он злобно шипел, клевал руки и старался вырваться. Я посадил его в мешок и принес домой.

Где же поместить нового жильца? Свободной клетки не нашлось, и на время я выпустил поползня в просторный садок к мелким синичкам. Ведь и на воле ползунок летает вместе с ними. Пусть поживет, привыкнет, а там будет видно, куда его устроить.

Мой расчет не оправдался. Маленький ползунок оказался настоящим разбойником. Он не метался по клетке, не бился о прутья, а сразу объявил себя властным хозяином.

Стоило насыпать синицам зерен, как поползень слетал к кормушке, садился на нее и, раскрыв острый клюв, кидался на каждую птичку, которая осмеливалась подлететь близко.

Сначала синички отступили и со страхом глядели на непрошеного гостя. Но голод не тетка, и вот один всегда нахальный и юркий пухляк попробовал сунуться к кормушке.

Через секунду с писком летел он в сторону, отброшенный ударом крепкого клюва. Такая же участь постигла и прочих смельчаков.

Разогнав всех синиц, поползень занял дуплянку, в углу садка, спокойно перетаскал в нее все орехи, зерна и семена из кормушки.

Когда же работа была закончена, он нашел узкую щель на краю дупла, вставил в нее орешек и начал долбить. Твердая скорлупа разлеталась под ударами, а масленую мякоть ядра птица с удовольствием глотала. За первым орехом последовал другой и третий. Голодным синицам ничего не оставалось, как подбирать крошки, которые сыпались на дно.

Вскоре я был вынужден перевести поползня в отдельную клетку. Поставил ему новую дуплянку, укрепил на стенке кусок коры, и ползунок зажил на новом месте, словно клетка была ему родным домом.

Спокойный и самостоятельный, он никогда не оставался без дела: то стучал носом, раскалывая орех, то осматривал трещины дупла и тащил в него семечки про запас, то забирался внутрь и, по-видимому, наводил порядок в своей кладовой. Всякая блестящая вещь привлекала его внимание. Ради шутки я клал на борт садка мелкие монеты, и ползунок сначала рассматривал их с серьезным видом,