Аисты - Вера Адлова

сады, потому что после нынешнего взрыва рождаемости вновь наступит затишье, ибо у тех, кто родился в «бедные» годы, и своих детей будет мало. Таким вот образом наши сегодняшние заботы этот архитектор решил принести в жертву будущей пассивности. Я занимаюсь также вопросами просвещения. И не только читаю лекции. Помню, как-то увидела в парке юную мамашу, она бросала своего едва ли годовалого малыша в коляске и с криком «где мама? мамы нету!» пряталась за дерево. Она громко смеялась, даже взвизгивала от удовольствия, видимо, была по-настоящему счастлива, что она мама и что у нее есть младенец, но пискленок к ее угрозе относился всерьез. Когда я подошла к коляске, он весь посинел от крика.

Вторую важнейшую ошибку родители допускают в период первых детских «негативизмов». Этот период связан с появлением первых зубов, он повторяется позже в пору созревания, ведь становление личности ребенка начинается с того момента, когда он уже сможет сказать взрослому «нет».

В этот сложный период необходимо суметь обойтись с ребенком деликатно, не ломать насилием, а иногда и злобой (как один папаша, которого я передала милиции. Он в пьяном виде избил до потери сознания свою двухлетнюю дочку, считая, что имеет на это право, так как воспитывает ее), а направлять в нужное русло с любовью и, не колеблясь, принять нового члена семьи как равноправного, считаясь с тем, что у него начал устанавливаться характер.

Огромное количество родительских ошибок бывает связано с едой (к которой детей принуждают), малыш на это реагирует вполне естественно, а мы старательно на всю жизнь портим им пищеварение. И с воспитанием личной гигиены (тут родительская строгость, а иногда и леность, нежелание стирать пеленки могут наделать много бед). Но самую фантастическую историю в своей практике я пережила, когда занималась вопросами развития детской речи. Нам хорошо известно, как важно разговаривать с младенцами. От кого же еще они могут научиться говорить первые слова? И почему родная речь называется материнской? Некоторые матери не понимают, насколько это необходимо — разговаривать с ребенком уже в первые месяцы его жизни. Они узнают об этом, лишь когда ребенок вырастет.

История, которую я хочу рассказать, произошла в один из августовских дней. Я сидела в своем кабинете после окончания работы и сочиняла отчет. Я долго не замечала, что в коридоре лепечет какой-то младенец. День был неприсутственный, все кабинеты вокруг уже пустовали, могла прийти только уборщица. Но чем дальше, тем явственней я слышала:

— Атаатабетеба. Атапатабабима…

Я открыла дверь и увидела юношу в замызганных, латаных-перелатаных джинсах, который сидел и, наклонившись над скамьей, вслушивался в младенческий лепет, доносившийся из маленького кассетного магнитофона: — Атабабимета! Мета… мата… трррр.

Парень мне совсем не понравился. Парикмахерская явно соскучилась по нему, дырявые мокасины на босу ногу, из дыр торчат пальцы.

— Что вы здесь делаете? — спросила я его со всей строгостью.

— Жду вас, — ответил парень и усилил звук: атапатабе!

— Что это такое? Запись? — спросила я, когда он вошел ко мне в кабинет. Я хоть и впустила его, но сесть умышленно не предложила. Парень держал перед собой магнитофон, словно вещественное доказательство или святыню.

— Вопль о помощи! Разве вы не понимаете? — Он говорил быстро и настойчиво, мне показалось, что его лихорадит. — Ребенка зовут Бара. Девочка восьми месяцев. Ее бросают одну. Мать о ней не заботится. Я хочу, чтобы вы прослушали всю пленку, и тогда вы сможете понять, как Бара страдает! Вы должны, должны ей помочь…

— По-моему, она не плачет. Лепечет, как все младенцы в ее возрасте. А вы ей, собственно, кем доводитесь? Она ваша сестра? Или, может быть, дочка? — спросила я осторожно, вытаскивая очередное письмо из кипы еще не рассмотренных бумаг. Наверное, опять кто-нибудь просит разрешить супружеский спор, рассудить, указать, сделать что-то, чего я сделать не могу, потому что это не в моей компетенции.

— Кем она мне доводится, значения не имеет. Важно одно — девочка страдает, ее бросают одну, самое большее, с этим противным итальянским мальчишкой. Она уже ползает, то есть начала несколько недель назад ползать, и похожа, по-моему, на маленького медвежонка в клетке, на маленького зверька, который хочет из этой клетки выбраться.

Он заговорил вдруг с нежностью:

— Я их сосед. Вот кем она мне доводится. Я вижу Бару с утра до вечера из окна своей дачи.

— У вас уже есть дача?

— Она принадлежит моим родителям.

— Где?

Он объяснил, что дача находится где-то под Бездезом, в безлюдной долине, которая оживает лишь в конце недели. Он живет там один, а на даче совсем рядом — мать с Барой, лепет которой я слышала: атабабета грр!

— Я больше не могу этого вынести! Кто-то должен вмешаться. Бару накормят, а потом оставляют одну до самого вечера.

— Ее мать работает?

— Ее мать путается с отцом этого итальянского мальчишки Беппоне. Она дрянь…

— Вы очень грубо говорите о взрослых. Или она не старше вас?

Мне трудно было представить себе, что у его сверстницы может уже быть ребенок…

— Ей за тридцать… — сказал он презрительно. — Меня беспокоит только Бара. Вы должны вмешаться…

— Почему ты не обратился к местному инспектору?

— Она больна. А, впрочем, Барина мамаша всех там купила. Мне с ней не справиться. Вы бы видели ее дачу. Мебель. — финская, кухня — французская, немецкий гриль, в гараже — «альфа ромео». Итальянец ей неплохо платит. Но ведь есть же закон!

— Почему ты пришел именно ко мне?

— Потому что слышал про вас. И еще потому, что живу в вашем районе…

— Этого еще недостаточно, молодой человек. Надеюсь, вами руководят лишь благородные побуждения, и за всем этим не стоят ни ревность, ни зависть, хочу думать, что вас действительно волнует судьба ребенка, которому недостает любви и заботы родной матери! Но в таком случае вы должны заявить обо всем инспектору своего района. Я согласна заняться вами в том случае, если лично вы нуждаетесь в помощи, но никак не в случае, если вы выступаете в качестве свидетеля. Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Уже исполнилось?

— Будет… через четыре месяца.

Мальчишки всегда прибавляют себе в этом возрасте. А возраст трудный. Взрослыми их еще не считают, но они уже отнюдь не дети и большей частью хотят казаться грубыми, как этот юноша.

Лишь только он перестал говорить о Баре, вид у него опять стал вздорный. Я обозлилась. С какой стати я вообще занимаюсь им, почему вступила в объяснения, почему сразу не выставила за дверь?

— Вы поймете, насколько все это сложно, когда сами станете отцом. До тех пор, надеюсь, начнете работать, вымоетесь