Дорога уходит в даль... В рассветный час. Весна - Александра Бруштейн

Назавтра выясняется, что известие это хотя и не совсем ложь, но и не совсем правда: Лабори не убит – но он ранен.

Об этом мы узнаем рано утром, еще до получения газеты, от Шнира и Разина (они приходят ко мне на урок трижды в неделю). Их словам можно верить, они-то ведь знают: пришли прямо из типографии, где набирали сегодняшний номер газеты. Они сами читали телеграмму. «Вчера утром в Ренне, когда Лабори направлялся в суд, к нему подошел на набережной незнакомый человек и выстрелил в него из револьвера. Лабори упал. Стрелявший скрылся. Полиции не удалось его найти».

– Искали они его, как же! – говорит Степа со злобой. – Они, наверное, сами и напустили убийцу на Лабори: «Вон того, высокого, с лысиной, видишь? Убей его!» А потом, после выстрела, притворились, будто ищут убийцу, закудахтали: «Где он? Где он? Дайте его сюда! Уж мы его!..»

– В телеграмме сказано, – вспоминает Шнир, – Лабори ранен легко.

– Дедушка! – вдруг вспоминаю я. – Надо дедушке сказать, что Лабори не убит.

– Дедушке? – весело переспрашивает Степа. – Ваш дедушка уже сегодня в шесть часов утра прибежал к нам в типографию узнать, что́ и как! Услыхал, что Лабори жив, чуть в пляс не пустился! Такой старик ваш дедушка – дай боже всем молодым!..

Рана Лабори оказалась легкой: к концу недели он уже снова появился в суде. Дрейфусары встретили его овацией. Антидрейфусары – звериным ревом и градом угрожающих писем: «Если ты, мерзавец, не уберешься из Ренна, тебе не жить! Прикончим – на этот раз, будь спокоен, не промахнемся!»

Процесс в Ренне продолжается. С прежним блеском ведет защиту Лабори. Но чем дальше, тем все более становится ясно: дело безнадежное. Дрейфуса осудят вновь.

– Как вы не понимаете? – ворчит на нас дядя Мирон. – Чего можно ожидать от кастового суда?

– А что это – кастовый суд? – спрашиваю я.

– Ну, как бы тебе это получше объяснить? Понимаешь, есть правильный суд и неправильный. В правильном суде рассуждают так: вот этот человек поступил против закона, значит, он виноват и должен быть наказан. Кто бы он ни был, все равно – он совершил преступление, его надо наказать. Но мы живем в кастовом обществе. И у нас важно не самое преступление, а то, кто его совершил. Если преступник из высшей касты, его оправдают. Если невинный – из низшей касты, его осудят…

– Это очень плохо! Ужасно!

На следующее утро я, конечно, передаю Степе и Шниру слова дяди Мирона. Они понимающе переглядываются, и Шнир говорит мне серьезно:

– Ваш дядя, конечно, образованный человек. Но вот, понимаете, есть такие вещи, которых не знают и образованные люди! Ваш дядя сказал вам не самую правду, а только «около правды». Каст нету, есть классы. Подробно об этом вы узнаете в свое время – может быть, даже скоро. А пока вам надо знать одно: правящий класс всегда прав – и в жизни, и на суде. А угнетенный класс всегда считается неправым…

– А нельзя сделать так, чтобы этого безобразия не было? – допытываюсь я.

– Можно, – отвечает Шнир, снова переглянувшись со Степой. – Люди борются за это. Это называется «классовая борьба»… Понимаете?

Процесс подходит к концу. И уже ни у кого нет надежды, что он завершится благополучно для Дрейфуса.

…Кончается и лето. Скоро начнутся занятия в институте.

Большой куст орешника под нашим окном в ветреные дни уже не просто шуршит ветвями, словно что-то бормочет, – нет, теперь ветви его стучат в стекло твердыми ореховыми «лапками». В каждой такой лапке от одного до пяти светлых пальчиков-орешков, иногда и больше. Лапки стучат в стекло – они зовут в лес, в поход за орехами.

Мы так устали от целого месяца волнений, – а что-то сегодня там, в Ренне? – от газет, от разговоров и споров (у нас, по обыкновению, с утра до вечера толпится взволнованный народ), – что иногда рады отдохнуть от всего, уйти в лес за орехами. Мама просто гонит меня, Леню и приходящих ко мне подруг: