Вальхен - Ольга Громова

От Советского информбюро.

В течение 28 октября наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Волоколамском и Харьковском направлениях. Атаки немецко-фашистских войск на наши позиции на ряде участков Западного фронта отбиты частями Красной Армии с большими потерями для врага…

За 28 октября под Москвой сбито шесть вражеских самолётов.

Как обычно, сводка закончилась словами «Наше дело правое! Победа будет за нами!».

— А нас будто и нету, — сердито сказал Мишка. — Утром в сводке тоже было только «в течение ночи вели бои на всём фронте», а что вокруг нас всё тихо сдали — ни слова. Который месяц отступают. А пели-то… «Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим…» — передразнил он.

— Ну что ж делать, ребята. Деваться некуда. Будем жить. Дома, глядишь, и стены помогут…

Вечером, пока варилась картошка на ужин, Анна Николаевна распаковала сумку с запасом продуктов, всё ещё стоявшую на кухне после дневных сборов, пересмотрела то, что есть. Остатки полученного по карточкам хлеба, тыква и десяток початков кукурузы, выменянные на вещи в пригороде. Пакеты с картошкой и морковью, кусок сливочного масла, завёрнутый в пергамент, и две бутылки подсолнечного — это перед эвакуацией санаторское начальство решило раздать сотрудникам те продукты со склада, которые невозможно увезти с собой. Обычные люди давно уже не видели никакого масла: карточек на него не было, в магазинах оно не продавалось. Все имеющиеся запасы расходились только по санаториям и предприятиям с вредным производством, где полагалось усиленное питание. Негусто на троих. Но и то — слава богу. Если расходовать продукты аккуратно, на какое-то время хватит.

Она стояла у плиты, перетапливая сливочное масло, чтобы подольше хранилось, когда в дверь постучали.

— Входите! — откликнулась Анна Николаевна и, подхватив ковш с маслом, выглянула посмотреть, кто пришёл.

— Здравствуй, Аня! — Соседка сбросила туфли и поставила у порога кухни большую сумку.

— Маша! Добрый вечер! Проходи, садись, а я буду на плиту поглядывать, ладно? А то у меня тут масло топится. Или отложить? Дело у тебя какое-то?

— Это хорошо, что масло у тебя есть. И я тоже то, что было, перетопила. Дольше сохранится.

— Да вот, видишь, перед эвакуацией санатория всё, что не могли взять со склада в дорогу, сотрудникам раздали. Бакалею и консервы упаковали и увезли, а это разве довезёшь?

— Ну и до́бре. А то ишь — зернохранилище сожгли, ироды. Людям бы лучше раздали… Ань, дети твои дома?

— Нет ещё, вот-вот к ужину жду. Валюшка одноклассницу пошла проведать. Там бабушка больная, они тоже не смогли уехать. Я Мишку с ней отправила, всё же спокойнее — темнеет-то рано. А что?

— И хорошо, что нет. Вот что, Анна. Я твои воспитательные принципы уважаю, но ещё я помню, как дети с голоду пухнут. Потому вот, — Мария указала на сумку, — на твою долю запасла, что было в магазине. И не спорь! Убери, пока дети не пришли, и можешь им не говорить, откуда что.

— Маша… — осипшим вдруг голосом сказала Анна Николаевна. — Маша, да как же…

— Считай это моим эгоизмом — я мучиться не хочу, что у тебя запасов нема́, а дети растут.

Анна Николаевна вытерла ладонью набежавшие слёзы и, забыв про кастрюлю на огне, села перед соседкой на корточки.

— Господи, Маша… спасибо тебе… — Голос сорвался, и слёзы потекли снова.