Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

Мы осторожно, стараясь не поскользнуться, перебираемся с одного обросшего мхом камня на другой. Жюли подобрала большую ветку и опирается на нее как на туристическую палку. Пара малиновок, до странности похожих на обитателей моей священной сосны, некоторое время порхает вокруг нас. А потом Жюли спрашивает:

— Аманда, могу я задать тебе нескромный вопрос?

Я стараюсь не медлить с ответом, но это трудно, она застала меня врасплох.

— Да.

— Вот что… Я подумала… Ты встречаешься с другими людьми, кроме меня?

Мне не по себе, тем более что я толком не понимаю, куда она клонит.

— Да… Не так часто, но время от времени я встречаюсь с другими людьми…

— С мужчинами?

Так. Теперь я, кажется, поняла, куда она клонит, но лживо подтверждаю.

— Да.

— С мужчинами твоего возраста?

— Не совсем…

— Если ты про твоего свекра, строителя качелей, — это не в счет.

Я не знаю, что ответить, и потому молчу. Мы идем дальше.

— Давно его не стало?

В ее голосе не слышно и тени осуждения, и потому я соглашаюсь ответить:

— Через два месяца будет год.

Жюли молча кивает.

— Его звали Бенжамен, — прибавляю я.

Жюли улыбается и тихонько повторяет: «Бенжамен», как будто оценивает звучание имени.

— Говорят, траур в среднем длится год. Ты веришь в эти глупости?

Я пожимаю плечами. Траур? Я не вполне понимаю, что означает это слово. И как тогда можно сказать, что он начался или закончился?

— После папы мне стало лучше через полгода. Конечно, все было по-другому. Мама была еще жива, я только начала работать, у меня столько всего происходило в жизни. С мамой было намного дольше. Мне кажется, два года. Может, даже дольше… Так что в эту чушь насчет длительности траура я ни на секунду не поверю.

Она с ангельской улыбкой поворачивается ко мне.

— Все, что я знаю и что могу сказать, — ты молода и весна идет.

Похоже, в ее словах есть какой-то намек, связанный с тем ее нескромным вопросом, но мы уже дошли до места, где ручей становится спокойнее и где нам будет удобно встать на колени, чтобы опустить цветы на воду, и я вместо ответа говорю:

— Здесь лучше всего.

Я бережно извлекаю плотики из своей полотняной сумки. Жюли сидит по-турецки на обомшелом камне.

— Можно мне сказать несколько слов?

Я поднимаю голову — вот неожиданность.

— Несколько слов?

— Да. По случаю официального спуска плотов на воду.

— Ты смеешься надо мной?

— Нет. Я подумала, что надо сказать несколько слов.

Все еще не понимаю, шутит она или нет, но соглашаюсь.

— Скажи, если хочешь.

Жюли встает на своем обомшелом камне и, когда я направляюсь к воде с первым плотиком, торжественно откашливается.

— Так… Значит, ты, Аманда, сегодня позвала меня сюда для того, чтобы отпраздновать приход весны. Но приход весны — это еще и выход из зимы. Завершение особого периода, который животные проводят в спячке, а мы, люди, привыкли в это время затаиваться, замыкаться в себе. Ничего удивительного… Еще древние китайские тексты описывали зиму как время отрешенности, погружения в свои мысли и чувства. Время, отведенное для возрождения. Знаешь, какие слова они использовали?

Она ждет моего ответа, и я мотаю головой.

— Они описывали зиму как время закрывать двери и хранить сокровище. Красиво, правда?

— Да. Красиво.

— Ну вот. Ты закрыла дверь, чтобы сохранить сокровище, а сегодня настало время ее открыть.

Она церемонно наклоняет голову, подавая знак, что я могу опустить на воду свой плотик, и я это делаю. Он никак не выровняется, качается на волнах, его сносит течением, но я его отпускаю. Мои цветы, их венчики, их колокольчики, их ароматы и краски исчезают за поворотом ручья. И тогда Жюли, гордясь собой, спрыгивает с камня.

— Можно мне кое-что добавить?

— Да, конечно.

— Это цитата, слова писательницы и куртизанки Нинон де Ланкло. Знаешь такую?

— Нет.

Губы Жюли подрагивают. На ее лице появляется веселая улыбка, и она громко, с силой произносит:

«Пожалеем горлиц — они любятся только весной!»

И тут я уже