Книга всех вещей - Гюс Кейер

И тогда он уснул.

Всю неделю стояла такая жара, что по каналам поплыли тропические рыбки. Томас видел их своими глазами. Это были меченосцы. Он знал это наверняка, потому что в его аквариуме тоже жили меченосцы. Это такие забавные рыбки, которые смешно танцуют в воде, когда влюбляются.

Томас видел их неподалеку от девчоночьего лицея, где училась Марго. Он лежал в траве на животе и смотрел с набережной Рейнира Винкелеса, как рыбки проплывают мимо. Сразу целыми десятками. По дороге домой он задумался, поверит ли ему кто-нибудь. И тут он встретил Элизу. Ей было уже шестнадцать. Она училась в одном классе с Марго и жила по соседству, за углом. У нее была искусственная кожаная нога, скрипевшая, как новые ботинки.

– В канале плавают тропические рыбки, – сказал он.

Элиза остановилась, из-за этого ее нога перестала скрипеть.

Томаса как будто ударило током, когда он вдруг заметил, какая она красивая.

– Это потому, что их спускают в унитаз, когда уезжают в отпуск, – ответила она.

В это момент Томас не мог ни о чем думать, потому что Элиза смотрела прямо на него своими синими глазами.

– И из-за жары, – промямлил он.

– Кстати, в канализации живут еще и крокодилы, – добавила Элиза. Она опять заскрипела, потому что пошла дальше.

Томас последовал за ней.

– Честно? – спросил он. – Ты сама видела?

– Одного, – ответила Элиза, – размером с мой мизинец. В туалете. – Она взмахнула рукой на прощание.

Томас испугался, потому что на ее руке был один только мизинец. Другие пальцы отсутствовали.

– Ого, – только и смог сказать Томас. Затем дождался, пока Элиза скроется за углом, и почувствовал испуг где-то в глубине живота. Но в голове у него звенели веселые колокольчики. «Она красивая, – подумал он. – Ее не удивляет то, что я вижу. Она понимает, что это правда. Значит, Элиза тоже знает».

По дороге домой Томас размышлял: «А что она знает?» Было трудно думать вдали от окна. «Я не могу объяснить, что знает Элиза, но я тоже это знаю: какой-то я другой». А уже дома, стоя у окна, он подумал: «А куда, интересно, делись ее остальные пальцы?»

«Воскресенье – единственный день, который надо толкать перед собой, как тачку, – написал Томас в „Книге всех вещей“. – Остальные дни сами катятся вниз с моста».

По воскресеньям семья Томаса ходила в церковь. Не в обычную церковь рядом с домом, а в особую, далеко. Эта церковь находилась в обычном доме без башни. Иногда во время службы даже было слышно, как соседи сверху пылесосят. Почти никто, кроме папы, мамы, Марго и Томаса не посещал эту церковь. Мама всегда надевала шляпу, а Марго – платок, потому что в этой церкви так надо. Нельзя, чтобы кто-то видел прическу женщин. Мужчин это не касалось, у них ведь прически нет.

Они ходили туда пешком, потому что Бог не хочет, чтобы в воскресенье ездили трамваи. А они все равно ездят, и Богу это не нравится.

Вообще, в мире есть две самые ужасные вещи. Первая: быть за нацистов во время войны. Вторая: сидеть в воскресенье в трамвае.

Томас представлял себе, как будто трамваев нет. Он думал так про все, что запрещено: про трамваи, машины, велосипеды и мальчишек, играющих на улице в футбол. Птицам петь разрешалось, они ведь не могли знать, что сегодня воскресенье. Потому что у них нет души.

В церковь пришло около двадцати старых-престарых людей, все они были слепые, глухие или хромые. Ну или хотя бы с двумя бородавками на подбородке. Кроме Томаса и Марго, присутствовало еще два ребенка. Две сестрички. Их личики, выглядывавшие из платочков, были такие бледные, будто девочки собирались в скором времени умереть. «Думаю, что до 1955 года они протянут, – написал Томас в “Книге всех вещей”, – но потом уже станут совсем мертвыми, и их закопают. Да упокоятся они с миром отныне и во веки веков». Эти слова Томас писал явственно ощущая ком в горле, так жалко ему стало девочек. Но ничего уж тут, к сожалению, не поделаешь.

Церковная служба шла долго. Народ Израиля, ропща, плелся по пустыне, а скамейки в церкви были жесткими. Веселее всего было петь «туда-сюда». Выглядело это так: лысый мужчина в черном платье с кучей пуговиц пел в одиночку. А остальным надо было петь в ответ. Снова и снова. По очереди. Черное платье все время пело разные слова, а остальные отвечали одно и то же – «Добрый властитель быков, спаси наши несчастные воскресенья[1]».

Томас подпевал во весь голос. При этом он пытался сосчитать пуговицы на черном платье, но все время сбивался.

По дороге домой Томас заметил, что отец на что-то сердится. Отец смотрел прямо перед собой и молчал. За столом после молитвы он сказал: «Томас, встань».

Томас как раз хотел положить в рот вилку с наколотой на нее картошкой и горошком. Вилка застыла в воздухе.

– Встать? – переспросил он.

– Встать, – повторил отец.

– Зачем? – с беспокойством спросила мама.

– Потому что я так хочу, – ответил отец.

– А вот почему, – сказала Марго.

Томас положил вилку на тарелку и встал.

– Хи-хи-хи, – захихикала Марго, потому что она глупая, как луковица. Просто непонятно, как ей удается получать в лицее восьмерки, девятки и десятки.[2]

– Повтори, что ты пел во время литании, – сказал отец с застывшим лицом. (Литания – это пение «туда-сюда» в церкви.)

Томас посмотрел на маму.

– На меня смотри и пой, – потребовал отец.

Томас набрал в легкие воздух и спел: «Добрый властитель быков, спаси наши несчастные воскресенья».

Стало тихо-тихо. Томас увидел перед собой черное платье с целой тысячей пуговиц. Два воробья на подоконнике пронзительно трубили в крохотные трубы, потому что не знали, что сегодня воскресенье.

Мама сказала: «Ему всего девять лет. Он не специально».

Папа промолчал. Он торжественно положил вилку и нож на тарелку и начал медленно подниматься. Он все рос и рос, пока его голова не оказалась выше, чем лампа над столом.

Все живое на земле затаило дыхание. Воробьи на подоконнике поперхнулись своими трубами. Солнце затмилось и небо съежилось.

– Что ты хочешь сделать? – слабым голосом спросила мама. Она вскочила и потянула Томаса от стола.