Марселино Хлеб-и-Вино - Хосе Мария Санчес-Сильва

Брат Кашка беззвучно возник в дверях кухни и тихонько покашлял, чтобы дать о себе знать. Марселино радостно повернулся к нему и позвал:

— Иди сюда, брат Кашка, мне отец как раз историю рассказывает!

Повар обменялся взглядами с настоятелем и, подойдя поближе, опёрся о стену, прикрыл глаза, сложил свои огромные руки на животе, тоже отнюдь не маленьком, и приготовился внимательно слушать.

— Так вот, — продолжал настоятель, — Ветер был юн и прекрасен, а ещё он был немного непочтителен, колыхал порой облачения Господа и вертелся у Него под руками, как маленький зверёк. Тогда Господь отсылал его прочь, чтобы он мог всласть напрыгаться где-нибудь подальше.

— Правда интересно, брат Кашка? — спросил мальчик.

— Очень, — улыбнулся тот, — но ты слушай, слушай дальше.

— Потом, — продолжил настоятель, — Господь сотворил наконец-то птиц. Но самое важное другое; просто Ветер в тот день почувствовал, что Господь, благословляя их, приласкал и его. Теперь он больше не был одинок, потому что эти крылатые существа всегда находились рядом. Иногда, правда, он шутки ради ронял их на землю или неожиданно швырял вверх, как перышки…

— Вот так бы он и меня швырнул, если б не вы, — сказал Марселино.

Тут в дверях появился брат Ворота. В руке он нёс корзину, а на плече — тяпку. Пришлось ему, раз уж история продолжалась, тоже остановиться её послушать, к великому удовольствию Марселино, который посматривал на него и хихикал.

— Как ты уже знаешь, на шестой день Господь сотворил мужчину и женщину^[4], а на седьмой отдыхал. В этот день Ветер был чем-то занят и не беспокоил Господа. Зато он всласть позабавился с большими рыбами и животными, что обитали в воде или на суше, а заодно и с людьми — он заставлял волосы лезть в лицо и вырывал из рук то цветок, то зелёный лист, то красную вишенку. Когда же день закончился, Ветер внимательно следил, чтобы шум воды и гомон животных ни в коем случае не потревожили Господа.

Брат Кашка то и дело поглядывал на дверь. Ветер по-прежнему бушевал, раскачивая дерево брата Негодного, а брату Ворота он ухитрился чем-то выпачкать лицо. Мальчик давно пытался открутить единственную пуговицу от лямки у себя на штанах, и она уже едва держалась.

— Ветер был совершенно счастлив, пока не наступил день грехопадения, когда сияющий ангел по поручению Господа выгнал мужчину и женщину из рая, — ты и эту историю уже знаешь^[5]. Ветер, любивший своего Творца, хотел надуть щеки и наподдать как следует этой неблагодарной парочке, но рука Господня удержала его, — она ведь гораздо сильнее Ветра. Ветру пришлось покориться, но с тех пор он дал себе слово — каждый раз, как только Господь отвернётся, всячески портить жизнь этим двоим и всем их потомкам. По счастью, всякий раз, когда он соберётся подстроить нам что-нибудь, Господь вновь удерживает его, и он ничего не может поделать.

В дверях показались два других монаха, с полупустыми мешками через плечо. Один из них сказал:

— Ветер-то какой!

— А я уже знаю, какой он! — выпалил Марселино.

— Кто? — удивлённо спросил монах?

— Это он про ветер, — объяснил брат Кашка. Собрат его, однако, ничего не понял, вновь закинул на спину мешок и вместе со своим спутником направился дальше по коридору.

Отец-настоятель, тем не менее, ещё не договорил и снова обернулся к Марселино, который как раз окончательно оторвал от штанишек пуговицу и потихоньку засунул её в рот:

— Да, теперь ты уже знаешь о ветре. Но сегодня ты вёл себя нехорошо, — а значит, сейчас пойдёшь вместе с братом Кашкой просить прощения до ужина.

Брат Кашка взял Марселино за руку и пошёл вместе с ним к часовне. Марселино поник: было обидно, что хитрость не помогла избежать наказания. Лямку без пуговицы он придерживал по пути рукой.

Когда оба вошли в часовню и встали на колени перед алтарём, случилась неприятность. Брат Кашка перекрестился и дал знак Марселино, чтобы он сделал то же самое, и тогда мальчик выпустил лямку из рук. В тот же миг штаны, которые и так были слегка великоваты, поползли вниз на глазах у возмущённого брата-повара.

— Пуговица-то где? — спросил он шёпотом. Марселино подтянул штаны и признался:

— Я её проглотил.

Монах с трудом сдержался, чтобы не захохотать в голос, но очень уж неподходящее было место, и потому он начал молиться вслух:

— Радуйся, Мария…^[6]

— Радуйся, Мария… — повторял Марселино.

Глава вторая

Марселино Хлеб-и-Вино шёл по невиданной дороге, по берегу большой реки, — а была это дорога на небо. Неизвестно, понял ли он уже, что шёл не по тому миру, к которому привык.

На самом-то деле он ничего не знал о смерти — только что старики исчезают под землёй, и звери, когда умирают, тоже. Монахи часто рассказывали о рае, вечной жизни и тому подобных вещах, вот только он не очень-то внимательно слушал.

Чем дольше он шёл, тем больше вспоминал, особенно про своего любимого Друга с чердака, и яснее всего тот день, когда он вместо всех подарков попросил увидеть маму. Тогда Господь взял его на руки, посадил к Себе на колени и сказал:

— Ну значит, спи…

Получается, он спит? И просто видит сон?

Ещё он думал про свою козу и про кота Мура, и снова про смерть, и про то, есть ли рай для животных. И решил, если вдруг его еще нет, обязательно помолиться за них Господу.

Вспомнил он и тех, по кому уже начал скучать, кого любил на земле и до сих пор продолжал любить: Мануэля, брата Кашку и брата Хиля. Значит, надо будет попросить Господа, чтобы и с ними встретиться поскорее. Раз Иисус — Царь всего, что вокруг, то теперь они поменялись ролями, и уже Господу придётся кормить его, поить и доставать одеяло, чтобы он не мёрз по ночам. Тогда, наверное, уже Иисуса надо будет называть Хлеб-и-Вино, а не просто Иисусом и всё…

— Иисус Хлеб-и-Вино, — проговорил мальчик. И ему показалось, что звучит это очень даже неплохо.

Вдруг он заметил вдали человеческую фигуру и пошёл ей навстречу. Человек ждал его, не двигаясь с места, и радостно улыбался. Это был юноша, с лицом мужественным и ангельски прекрасным.