Веселые будни - Вера Новицкая

Я до кумы иду

Ей кулечек несу…

Ну, потом подходит к нам, здоровается, начинает из «куля» вынимать то одно, то другое и всем хохлаткам раздаривать. Мы все рады, все заглядываем в «куль», a он из него вещицы все тянет да тянет.

Это был «куль».

Потом второе: «Э… э… э». Будто мы в ложе, a один господин (Боба) все э-кает, так фатовато, противно говорит.

Последнее — «бяка». Вот как мы тут все живы остались и не перемерли со смеху, так я и до сих пор не знаю. Уж не говорю про Любу, про меня, но даже мамуся платком слезы вытирала, так она смеялась.

Третью картину, самую эту «бяку», так изобразили:

Мы все — маленькие дети, только Женя — гувернантка. Мы одни в комнате, шалим, кричим, деремся. Вдруг дверь отворяется и Петр Ильич в бумажной шапке с султанчиком, за поясом зонтик вместо шашки, вприпрыжку, верхом на половой щетке вскакивает в комнату и начинает как будто давить нас. Мы визжим, кричим, он все скачет. Дверь распахивается, влетает гувернантка — Женя. Как посмотрела она на Петра Ивановича — и роль свою забыла, чуть на пол не садится от смеха. Наконец с силами собралась, стала бранить нас, всех по углам рассовала, a мы ей со всех сторон: «Злюка!», «Бяка!», «Бяка!» Петр Иванович схватил ее за платье, сам все верхом на щетке скачет и ее за собой по всей гостиной за юбку тянет и громче нас всех: «Бяка»! «Бяка»! «Бяка»!

Кто не видел, и тому, я думаю, смешно читать будет, a посмотреть, так, я вам говорю, умереть можно.

Целое было — «кулебяка». Ничего особенного: именины и угощают кулебякой.

Другая шарада была тоже уморительная, не так чтоб и слишком comme il faut ^[51], но ведь мы были все свои, только родные. Петр Ильич не считается, он все равно что свой, да и тут опять он одну из главных ролей исполнял. Я ее все-таки запишу, a коли кого-нибудь из читающих мой дневник уж очень большая comme il faut’ность ^[52] одолеет, пусть перемахнет странички через две, но только, право, он много потеряет. Уж мамуся моя, вы знаете, y-ух как за bon genre ^[53] стоит, a здесь и она не выдержала, смеялась как девчурочка.

Другая шарада была — «карикатура».

Первая картина — корчма. Женя в переднике (накидка с подушки), платочек (чайная салфетка) на голове — хозяйка. Публика заходит закусить и выпить, кто рюмочку, кто две. Вдруг дверь с шумом распахивается, и в шапке набекрень вваливает гуляка-француз — Боба.

— Эй, madame! Un quart ^[54] де водкэ! — кричит.

Женя низко кланяется.

— Стаканчик прикажете, вашей милости?

— Нэ, нэ, стаканшик, donnez un quart ^[55] де водкэ! — грозно вопит француз.

— Рюмочку, рюмочку? — все не понимает хозяйка.

— К шорту рюмашка! Quart, quart де водкэ! — ревет гуляка.

— Прости Господи, что твоя ворона раскаркался, — говорит Женя. — Ну его! Дам четверную, пусть пьет…

И приносит ему большую бутыль.

Это было «quart».

Второе. Все мы будто идем дачу нанимать. Выходим на улицу, то есть в гостиную, a там метут, каждый около своей дачи, три дворника: Петр Ильич, Боба и Володя — и беседуют себе, по-настоящему, по-дворницки. Мы появляемся. Наташа обращается к Бобе:

— Нельзя ли, любезный, дачу осмотреть?

— Да что ж нельзя? Иик… завсегда… иик… можно… Пожа… иик… луйте… иик…

— Фу, какой ужасный дворник, не будем лучше и дачу смотреть, — говорит Наташа и поворачивается к дворнику: — Мы, братец, другой раз зайдем, теперь поздно.

— Мо-ожно… иик… и другой… что ж… иик… нельзя? Мы… иик… завсегда… иик… готовы… иик… служить.

Подходим к Володе. Наташа опять:

— У вас, братец, дача сдается?

— Так… иик… тошно… иик… ваше пре… иик… восходи… иик… тельство и… ик…

Наташа не может сдержать хохота, мы все тоже валяемся, даже мамуся весело так, раскатисто хохочет. Но Наташа опять входит в роль, подтягивает губы и обращается к нам:

— Я думаю, здесь и смотреть не стоит, видите, тут дворник тоже уже начал… — она не договаривает.

— Да, да, конечно, — говорим мы, — не стоит, вон там третий стоит, приличный такой, верно, и дача хорошая.

Подходим к Петру Ильичу:

— Сдается дача? Можно посмотреть?

— Можно… иик… можно, а… иик… сколько… иик… вам комнат иик… иик… иик… иик…»

— Нечего сказать, хороши, — говорит Наташа, — точно все сговорились. Фи, уйдем, может, это заразительно, я чувствую, что и мне что-то хочется иик… икать…

Второе, вы поняли — было, pardon, «икать».

Третье — «ура». Ничего особенного: пили на свадьбе за здоровье новобрачных и кричали «ура».

Целое — «карикатура» (немного оно безграмотно вышло, мягкий-то знак лишний, ну, да ведь это не русский урок — сойдет).

Нарядили мы все того же Петра Ильича дамой, в белое платье, которое смастерили из всяких покрывал, на голову надели ему такую большую мамочкину шляпу с пером, дали веер в руки, и вот он, приподняв шлейф и приложив руку к сердцу, сперва присел, a потом нежным женским голосом запел: «Поймешь ли ты души моей волнение…»

Дальше не помню, какие-то мечты, цветы, что-то подобное. Нет, надо было видеть его! Умирать буду, не забуду!

Много еще шарад представляли, да всех не опишешь. Потом сделали маленькую передышку. Кто пить пошел, кто курить, кто что-нибудь с елки снимал пожевать.

Вдруг через некоторое время появляется Володя, и физиономия у него этакая особенная, сильно жуликоватая, сразу видно, что какую-нибудь штуку устроит:

— Многоуважаемые тети, дяди, папа, кузина, гости и все старшие! Прошу минутного внимания. Сие произведение…

Дальше я со страху не слышу. Ну, думаю, беда, — на дневник мой наткнулся, верно, ключ в столике оставила, вынуть забыла. Руку за воротник: нет, есть, на мне мой ключик. Слава Богу, как гора с плеч. Что же он там откопал?