Дорога уходит в даль... В рассветный час. Весна - Александра Бруштейн

Дома обедаю, рассказываю маме и папе вкратце, что над нашим классом нависла беда и что мы с Люсей и Стэфкой идем к Горохову выручать класс, добывать задачи. Конечно, мама, по своему обыкновению, делает все возможное для того, чтобы придать мне «приличный вид»: пришивает мне беленький воротничок, заставляет меня надеть новые туфли и – господи, за что мне такая мука?! – лайковые перчатки. С ума сойти, честное слово!

– Мамочка, – пытаюсь я отвертеться от перчаток, – времени у меня в обрез, я уж перчатки по дороге надену, на улице.

– Обещай мне, что наденешь. Обещай!

– Если не надену, пусть шакалы гложут мои кости! Пусть орлы склюнут все пуговицы с моих ботинок! Клянусь…

– «Нет, Шуйский, не клянись!» Сделай мне удовольствие, – просит мама ласковым-ласковым голосом, – надень перчатки сейчас, а то забудешь… По крайней мере, я буду знать, что ты пошла на улицу, как приличная девочка, в перчатках.

Нечего делать – надеваю… Окаянные перчатки, сколько я еще намучаюсь с ними в этот злосчастный день!

Иду сперва за Стэфкой.

Вхожу в квартиру с вывеской на дверях:

ПОРТНОЙ

ВОЕННЫЙ И ШТАТСКИЙ

АНТОН БОГУШЕВИЧ

В первой комнате сам Богушевич, громадный, громкоголосый, как Стэфка, кроит что-то из разложенной на столе материи.

На поклон мой он не отвечает, но молча смотрит на меня выжидающим взглядом.

Хочу пройти дальше, в следующую комнату.

– Вам, паненка, кого надо?

Не узнает он меня, что ли?

– Мне – Стэфу… – отвечаю я очень растерянно.

– Стэфании нет дома.

В ту же минуту кто-то отчаянным, дробным громом стучит изнутри в запертую дверь Стэфкиной комнаты.

– Не верь ему, Саша! – кричит голос Стэфки. – Я здесь. Он меня запер! Не велит мне идти с вами…

– Запер я ее. Да… – мрачно подтверждает Богушевич, с ожесточением кроя ножницами материю. – Я с себя жилы зачем тягну́? Я с себя жилы тягну, чтобы дочка институт ско́нчила, образованная была. А она вот что выдумала!.. И зачем тебе это надо? – кричит он, укоризненно кивая в сторону запертой двери. – Ты же ж сама эту матэматику хорошо знаешь!

– Да-а-а! – всхлипывает за дверью Стэфа. – Я выдержу, а подруги мои пусть пропадают, да?

– Ну, как себе хочешь… – притворно спокойно говорит Богушевич. – А я пойду к вашему директору, все ему расскажу.

– Кого ты накажешь? Себя самого! – кричит Стэфа. – Ну, донесешь ты директору, он меня из института выгонит! И останусь я необразованная!

– Все равно пойду! – упрямо повторяет Богушевич, наклоняя голову, как бык, собирающийся бодаться. – Вот сейчас надену пальто и пойду к директору!

– Татусь! – Стэфка с силой стучит в дверь. – Если ты донесешь директору, я повешусь! Як бога кохам, повешусь! Вот здесь, в моей комнате, сниму с крюка лампу и вместо нее повешусь!

Богушевич смотрит на меня огорченными глазами.

– Она может… – шепчет он мне. – Она всякое галга́нство (окаянство) может… А ваш папаша, паненка, он знает, куда вы идете?

– Конечно, папа знает! – И пускает вас?

– А как же не пустить?

Минуту-другую Богушевич молчит. Потом вздыхает. Потом поворачивает ключ в замке запертой Стэфкиной двери.

Стэфка влетает в комнату такая заплаканная, что у нее не видно глаз. Она бросается на шею отцу – и оба плачут. (Они очень нежные, отец с дочкой, хотя с утра до вечера только и делают, что грызутся и наскакивают друг на друга, как кошка с собакой!)

– Но, но… То иди уже себе! – разрешает Богушевич, утирая большим клетчатым платком свои и Стэфкины слезы. – Иди, наказанье мое!

– Куда я пойду, татусю, старый ты галган (окаянец, разбойник)? Куда я пойду, ведь я два часа сидела запертая и вся распухла от слез! Видишь, татусю, Саша даже новые перчатки надела, чтоб к Горохову идти!

– Надень и ты, пожалуйста! Нет у тебя перчаток, что ли?

– Не могу я идти, когда я такое чупира́дло (чучело)! Нет уж, иди ты, Саша, иди с Люсей без меня!..

К Люсе я спешу почти бегом. Столько времени потеряно у Стэфы!

В саду, около круглого стола, Люси нет. Вхожу в дом. В углу длинной облезлой кушетки сидит Люся, поджимая под себя ноги в одних чулках. Мрачная – у-у-у! Сентябрь сентябрем!

– Люська, – пугаюсь я, – ты что?

– Ничего! – отвечает она с таким видом, словно я перед ней ужас как виновата.

– Почему ты такая?

– Какая еще – такая? Какая есть, такая есть… – Брось глупости, уже без двадцати минут пять!

– А вам бы прежде думать. Раскричались, раскудахтались под окном! Думаете, кругом одни глухие? Нет уж, ступайте со Стэфкой без меня.

– Стэфка не может идти.

– Почему?

– По дороге расскажу, сейчас некогда. Идем!

– Да не могу я идти! – рыдает Люся.

И такое же эхо раздается из соседней комнаты. Голос Виктории Ивановны пытается запеть: «Он уехал, жених…» – и обрывается рыданием.

– Ага, теперь она плачет! – шепчет Люся. – Как я с тобой пойду, когда она мои туфли в шкаф заперла!

– И заперла! – отзывается из соседней комнаты Виктория Ивановна. – И еще запру, и всегда буду запирать! Ах, ах, «мы к Горохову пойдем! Задачу просить»! А вы своего Горохова знаете? А вдруг он полицию позовет, чтобы вас арестовали?

– Нет уж, Саша, – заявляет Люся нарочно громко, явно не для меня, а для Виктории Ивановны, – ступай уж ты одна… – И тут же шепотом: – Я босиком побегу, в одних чулках… Пропадай моя телега, все четыре колеса. Ну, простужусь! Ну, околею! Наплевать!

И Люся выпрыгивает в одних чулках через раскрытое окно прямо в сад. Мне остается только последовать за ней – уже без четверти пять.

Заворачиваем с Люськой за угол дома. И тут из другого раскрытого окна в нас летят две бомбы. Это Виктория Ивановна выбросила нам вслед Люсины туфли. Одна из них попадает Люсе прямо в голову, другая повисла, зацепившись за ветку, и раскачивается на кусте крыжовника.

– Фикторий Ифан! – кричит Люся, обуваясь. – Я фас фсю жизнь обожаль и буду обожать!

Мы бежим, но Люся вдруг останавливается.

– Фу ты, черт! Она мне одну мою туфлю выбросила, другую свою… Бестольковый Фикторий Ифан!

– Возвращайся, перемени!

– Ох, нет, дураков нет! Она меня уже не выпустит!

Нельзя описать, до чего комично выглядит Люся, култыхаясь по улице в чужой туфле!

Виктория Ивановна ростом ниже, чем Люся, ноги у нее тоже соответственно меньше, чем Люсины. Материнская туфля то соскальзывает с ноги и отлетает вперед, то Люська возит этой ногой, прижимая подошву к тротуару. Прохожие оглядываются на нас с удивлением: я в идиотски-желтых лайковых перчатках, Люся тащит ногой свою правую туфлю, как козу на веревке. Вероятно, это страшно смешно. Но нам с Люсей не до смеха: мы опаздываем к Горохову.