Вальхен - Ольга Громова

В окно кухни аккуратно постучали — мать и дочь обернулись. Во дворе стояла Мария и делала знаки, чтобы к ней вышли.

Анна Николаевна кивнула и направилась к двери. Валя — следом.

— Валюш, не ходи.

— Ты будешь рассказывать тёте Маше, что узнала, — без вопроса в голосе сказала девочка. — А мне? Я, думаешь, не хочу помогать? Или мне знать не надо?

— Валь, ну не детское это дело…

— А к Шушане ходить — детское? Как я смогу помогать, если ничего не знаю…

— Но ты понимаешь…

— Я, по-твоему, совсем глупая? Понимаю, дело серьёзное, и болтать о нём нигде не надо. Мам, ну правда… мне тоже важно это делать. — Валя потянулась за своим пальтишком.

Мать вздохнула, подумав о том же, о чём думали тогда многие: как рано и быстро взрослеют из-за войны дети. Накинув пальто, подала Вале тёплый платок:

— Голову накрой. Холодно.

На улице Анна Николаевна тихонько стала рассказывать подруге новости:

— Пётр Сергеевич, бывший начцеха из типографии, сказал, что он сам теперь в типографии не работает и планировал сегодня уйти из города, но тут эти фашистские приказы появились, и «старшие товарищи», как он выразился, велели ему остаться и попытаться что-то сделать для евреев и крымчаков, для кого возможно.

— Что он может сделать? Спрятать? — тихо спросила Валя.

— Всех не спрячешь, да и мест таких мало, где безопасно людей прятать. Хотя кое-кого, он сказал, вывести из города можно. И документы поменять хотя бы тем, кого мало знают в городе. В типографии есть надёжный человек, он попытается достать стандартные бланки справок. Где-то на складе были довоенные. И ещё вырежет копию нескольких печатей домоуправлений по образцам, которые Пётр Сергеевич нашёл.

— Зачем?

— Будут делать людям справки, будто у них ещё до оккупации пропали документы — украдены, или в эвакуации утеряны, или при бомбёжке, как вот у Тамары было. Ну и давать другие имена и фамилии.

— Я тоже кое-что добыла. — Мария вынула из кармана потёртый паспорт. — Вот мне знакомая дала. У них перед самой оккупацией бабушка умерла в посёлке, а документы они сдать не успели. Смотри — на фотографии всё равно не разберёшь, какие глаза и волосы^[46].

Валя заглянула в раскрытый паспорт:

— Не очень похоже.

— Все мы на паспортных фото на себя не сильно похожи. Тут печать на пол-лица — может, и сойдёт. И по возрасту всего на пять лет старше Шушаны. Антонопулу Аделаида, гречанка. Вот, Шушане отдай — пусть привыкает к новому имени. — Мария протянула Анне Николаевне документ.

— Маша, спасибо тебе.

— Не благодарят за это, Ань… И вот ещё что: я же собиралась к Фире зайти. Не знаешь, есть у неё кто в квартире?

— Немцы у них не стоят. Там коммуналка такая… запущенная. Они пока получше выбирают.

— Можно я с вами, мам?

— Ну пойдём, только не влезай во взрослые разговоры, пожалуйста.

Соседка, которую почти все во дворе, независимо от возраста, звали тётей Фирой, открыла на стук сразу. Будто ждала кого-то.

— Тёть Фир, ты даже не спрашиваешь кто… — сказала Мария с упрёком. — Ну как так можно?

— А! Шо теперь… — Женщина безнадёжно махнула рукой. — Один леший, кто бы ни был — войдёт и не спросит. Здравствуй, Маша. О! И ты, Анюта, тута… и Валюха даже. И шо за такая делегация ко мне? Или я какая важная персона стала?

— Тётя Фира, ты на улицу выходила нынче?

— Чего я там забыла? На этих… — соседка явно удержалась от крепкого словца, — что ли, смотреть? Или ты за регистрацию спрашиваешь? Так я не ходила. Вот думаю… или пойти на их рожи поганые поглядеть и ту бумагу получить? Ведь пойдёшь — работать заставят. Или таки плюнуть на это и помереть с голоду… чтоб им, собакам, нами подавиться…

— Тётя Фира, вам нужно теперь осторожнее. — Анна Николаевна старалась говорить как можно спокойнее. — Сегодня приказ повесили: всем евреям регистрироваться отдельно и ценности сдать. Не к добру это. Давайте подумаем, куда вас спрятать можно.

— Аня, ну какой спрятать… кажная собака в городе знает, шо я еврейка. И куда ты такие габариты спрячешь? — Тётя Фира иронично и выразительно обвела рукой свои крупные бёдра. — Нет уж, девки, коли евреям персонально велено регистрироваться, так я и пойду.

Мария даже руками всплеснула.

— Тётя Фира, не дури! Ну зачем ты пойдёшь! Неспроста они это затеяли. Знающие люди говорят, в Киеве всех евреев немцы в какой-то лагерь согнали. Якобы куда-то эвакуировать… а на самом деле что-то тут не то.

— То — не то… какая, к шутам, разница. Все пойдут, и я пойду! И прятаться не стану… и не ходите вы ко мне… Не то какая-нибудь зараза вроде Зинки и вас евреями запишет.

Так и эдак убеждали её Анна Николаевна и Мария — тётя Фира была непреклонна: со всеми пойду, а там будь что будет.

Женщины уходили от соседки огорчёнными и подавленными.

Чувство, что всё это плохо кончится, не оставляло даже Валю. Она машинально помогала маме с очередной стиркой, а в голове крутился смешной стишок про мальчика Ле́меле, который так любили слушать ребята в санатории.