Третья месть Робера Путифара - Жан-Клод Мурлева

— До свидания, — сказала его мать.

— До свидания, месье и мадам, — сказал ребенок-старичок и снова сосредоточился на экране.

Несколько минут они плутали какими-то коридорами, сами не зная, куда идут. Мадам Путифар никак не могла оправиться от потрясения.

— Но как же так, Робер, его же лечить надо…

— Это не лечится, мама. Медицина тут бессильна. Такие дети стремительно стареют с самого рождения.

— Господи! А почему так?

— Никто не знает. Причина пока неизвестна…

Случай привел их к той самой лестнице, которую они искали с самого начала. Они быстро вскарабкались по ней и внезапно вновь окунулись в многоголосье концерта. Они взошли на железный мостик над сценой и облокотились о перила. И сцена, и зал были видны как на ладони. Прожектора метались, высвечивая то артистов, то зрителей, это было что-то ослепительное и оглушительное.

— Поспешим! — спохватился Путифар. — А то как бы нас не застукали.

Они чуть не забыли, зачем сюда залезли. Тем не менее, суетясь на неосвещенном мостике, поспешили пересыпать содержимое своих пакетиков в один большой мешок для мусора: надо было вытряхнуть разом все шесть тысяч листовок и тут же удирать. Путифар взял мешок и приготовился.

— Кондиционеры как раз под мостиком, — объяснил он матери. — Это нам на руку.

В этот самый миг все прожектора погасли, только Одри осталась в кругу янтарного света. Настала тишина, едва колеблемая хрупкими звуками фортепьяно. Одри запела, стоя у кулисы перед занавесом, и голос ее звучал так близко, что казалось, она шепчет им на ухо:

Кто ответить готов,

Как быть, если время сорвалось с тормозов?

В чем тайна и в чем секрет

Ребенка, которому тысяча лет?

Путифар с матерью слушали как завороженные.

— Это его песня… — прошептала старая дама.

— Да… — отозвался сын.

Жизнь, я вижу, мчится бегом

В хрупком теле твоем.

Никто не знает, и я не пойму,

Почему,

Почему ты такой,

Вот такой…

— Чего же ты ждешь? — встрепенулась мадам Путифар. — Давай!

Он взял мешок, поставил его на перила.

— Ну, высыпай, Робер!

Он сделал глубокий вдох и опустил мешок.

— Не могу, мама.

— Давай сюда!

Она перехватила у него мешок и приготовилась вытряхнуть.

И чем меньше осталось дней,

Тем люблю я тебя сильней,

С каждым днем все сильней… —

пела Одри, стоя неподвижно и улыбаясь.

Я спешу любить,

Пока не поздно, спешу любить,

Спешу любить…

— Ну что, мама?

— Я… я тоже не могу.

Время не остановить,

И мне хочется выть,

И это ты утешаешь меня,

Не я тебя, а ты меня,

Утешаешь, смешишь

И плакать мне не велишь…

В зале затеплились огоньки зажигалок. Путифар с мамой дослушали песню до конца.

И тогда я жизни славу пою

И плакать сама себе не велю,

Чтоб сравняться с тобой,

Чтобы мог ты гордиться мной,

Потому что ты — такой,

Вот такой…

И чем меньше осталось дней,

Тем люблю я тебя сильней,

С каждым днем все сильней…

Я спешу любить,

Пока не поздно, спешу любить,

Спешу любить…

Грянули аплодисменты, и сцену снова залил яркий свет. Хористы и музыканты сразу, без перехода начали новую песню.

— Ну и как тебе эта песня? — спросил Путифар.

— Немного коряво, — сказала его мать. — Но… за душу берет. Особенно теперь, когда мы знаем…

Она нашарила в кармане платок и промокнула глаза.

— А тебе как?

— То же самое… — буркнул Путифар, стесняясь, что позволил себе расчувствоваться. — Ну, что теперь?

Не сговариваясь, они повернулись и пошли к лестнице, оставив мешок на мостике. На сей раз им сопутствовала удача: они сразу нашли зал и вернулись на свои места.

— Опять они! — зашипели маленькие зрительницы, сидящие за ними. Но они так съежились и пригнулись, что больше претензий не было