Бриллиантовые девочки - Жаклин Уилсон

Мэри молчала. Подбородок у неё был прижат к груди, пробор резко выделялся между туго затянутых волос. Я обняла её.

— Это она, правда?

Мэри расплакалась:

— Ногти были грязные, и мама сказала, что я плохая, грязная девчонка и что нельзя ходить с ногтями, как у зверюшки, даже если я веду себя, как звери. И она их обстригла. — Мэри судорожно всхлипнула.

— Почему же ты не убежала?

— Она меня зажала между ногами, чтобы я не вырвалась.

— Но это же должно быть ужас как больно!

— Я плакала и не могла остановиться, и мама от этого ещё больше рассердилась.

— Она тебя ударила?

— Когда плачешь, всегда получаешь затрещину.

— Меня мама ни разу в жизни не ударила.

— Меня мама часто бьёт. Я это заслужила, потому что я плохая, — сказала Мэри.

— Ерунда! Нисколечко ты не плохая. Хотела бы я посмотреть, как твоя мама стала бы справляться с Рошель. Или с Джуд. Или с Мартиной. А твой папа — он тебя тоже бьёт?

— Нет, он меня обнимает. Но он говорит, что я не должна быть такой непослушной, а то мама огорчается.

— Но ты же очень послушная!

— Нет. Я делаю правда нехорошие вещи, — сказала Мэри хрипло.

— Например?

— Ковыряю в носу. Чешусь. А иногда я не успеваю вовремя добежать до туалета.

— Во всем мире не найти никого, с кем бы это не случалось!

— Я пачкаю одежду!

— Я никогда не видела девочки опрятнее, чем ты. У тебя всегда такой вид, как будто ты только что вылезла из ванны. И ты в тысячу раз опрятнее меня.

— Мама говорит, что я все равно грязная. Иногда эта грязь незаметна, но она её все равно видит. А иногда грязь у меня внутри, и приходится принимать лекарство, чтобы она вышла.

Я уставилась на неё.

— Твоя мама просто чокнутая, — сказала я.

Мэри удивлённо на меня посмотрела:

— Нет, что ты!

— Она ещё хуже, чем чокнутая. Она жестокая, — сказала я, осторожно берясь за маленькую ладошку Мэри. Я тихонько подула на её бедные красные пальчики. — Я подую на них волшебной пыльцой. От неё они быстро заживут.

— Они уже заживают, — вежливо солгала Мэри.

— Я расскажу маме, что сделала твоя мама, — сказала я.

— Нет! Ни в коем случае! Ну пожалуйста, Дикси, не рассказывай ничего! — взмолилась Мэри. Она вцепилась в меня, хотя её пальчикам наверняка было от этого очень больно. — Пообещай, что не будешь ничего рассказывать. Я однажды рассказала одной девочке из класса, и её мама что-то сказала моей маме. Мама ответила, что это неправда и что я просто выдумщица. А когда мы пришли домой, она достала ножницы из корзинки с рукоделием и сказала, что отрежет мне язык, если я буду рассказывать небылицы.

— Взаправду она тебе язык не отрежет, Мэри, — сказала я.

Но какая нормальная мать так зверски обрезала бы ногти своей маленькой дочке? В чем тут можно быть уверенной?

— Обещаешь, что не расскажешь? Если ты проговоришься, я сразу упаду мёртвой!

— Обещаю! Но ты не упадёшь мёртвой, Мэри. Не говори так, это очень страшно. У тебя очень страшная мама.

— Нет! У меня самая хорошая, добрая, милая мамочка на свете, — сказала Мэри.

Она уже говорила это раньше теми же самыми словами. Её явно заставили выучить эту фразу.

По дороге домой я пыталась понять, что мне делать. Меня душили слезы при мысли, что Мэри делают больно. Я понимала, что нужно кому-то рассказать, но я ведь обещала… Понимала, что это глупо, но перед глазами у меня вставала картинка: я рассказываю все маме, и Мэри падает мёртвой у меня на глазах.

— У тебя что-то грустный вид, Дикси, — заметил дядя Брюс, когда я вошла в кухню. — Что случилось? Ты, наверное, можешь поделиться с дядей Брюсом?

— Нет, не могу, — сказала я, вздыхая. Я услышала какое-то движение в гостиной. — Это мама!

Я побежала посмотреть, что с ней. Мама вцепилась в груду картонных коробок, лицо у неё было серое. Другой рукой она крепко прижимала к себе Солнышко.

— Мама?

— Все в порядке, Дикси, — выдавила она.

— Неправда. Я думаю, лучше тебе снова лечь.

— Нет-нет. Послушай, я хочу подняться наверх, в ванную, привести себя в порядок. Поможешь мне, детка?

— Конечно, мама. Обопрись на меня. И давай мне Солнышко.

— Нет, я его сама понесу.

Он уже не спал, глаза у него были широко открыты. Они были очень красивого светло-голубого цвета, зато ресницы были чёрные, как и шелковистый хохолок на макушке. Бровки у него тоже были очень красивые, ровные, дугой, волосок к волоску. Невозможно было поверить, что все это складывалось у мамы в животике — нежная кожа, сияющие глазки, пушистые волосы.

— Дикси, пожалуйста, не спи на ходу! Мне нехорошо, у меня кровотечение, — раздражённо сказала мама

— Ой, мама! Тебе надо в больницу.

— Нет, голубчик, это нормально. Так бывает после родов. Все будет в порядке.

— Дядя Брюс свозил бы тебя, просто на всякий случай.

— Нет! Не поеду я опять в эту больницу! Все будет хорошо. Мне просто нужно вымыться. Дай-ка я на тебя обопрусь.

Мама с трудом волочила ноги, по-прежнему крепко прижимая к себе Солнышко. Мы прошли половину лестницы, когда нас услышала Мартина и побежала навстречу.

— Мама, давай я тебе помогу, — сказала она, роняя веник и щётку. — Я как раз убрала ванную.

— Спасибо, детка, — слабым голосом сказала мама и прислонилась к стене. — Господи, все кружится.

— Пойдём-пойдём, я тебе помогу помыться, пойдём, — сказала Мартина. — Дикси, возьми малыша.

— Нет! Нет, я его не отдам, — сказала мама, пошатываясь.

— Мама, ты же его сейчас уронишь на головку, ты соображаешь? — рассердилась Мартина. — Дикси, бери ребёнка.

Я вытащила Солнышко из маминых объятий. Она, шатаясь, поплелась с Мартиной в ванную. Я слышала их голоса под звук льющейся воды.

Я посмотрела на братика. Для такого малыша он был на удивление тяжёлый. Он был тёплый, мягкий… и очень-очень мокрый. С него капало сквозь подгузник и голубую пижамку, и даже одеяльце стало уже намокать.

Он засопел и запищал тихонько, как котёнок.

— Неуютно, да? — шепнула я ему. — Подожди, братик, сейчас я наведу порядок.

Я очень осторожно спустилась с ним по лестнице, нащупывая каждую ступеньку. Я почувствовала, как Солнышко напрягся в своём одеяльце.

— Не волнуйся, милый, — зашептала я. — Я — Дикси, твоя старшая сестра. Я за тобой пока присмотрю.