Дневник Джанни Урагани - Луиджи Бертелли

Но не успел.

Ровно в тот момент, когда я намеревался переступить порог, Луиза схватила меня за плечи:

– Ты куда?

– Домой, – ответил я.

– Домой? Куда домой?

– Ко мне домой, к папе, маме и Аде…

– И как ты сядешь в поезд?

– Я не поеду на поезде: я пойду пешком.

– Дурак несчастный! Домой ты поедешь завтра. Коллальто только что отправил папе письмо, добавив только пару строк: «Сегодня утром Джанни Урагани за каких-то четверть часа столько натворил, что описание его выходок заняло бы целый том. Приезжайте за ним завтра же утром, и я расскажу всё устно».

Я совсем пал духом под гнётом своих бед и ничего не ответил.

Сестра подтолкнула меня в свою комнату и, увидев, как я огорчён, смягчилась, погладила меня по голове и сказала:

– Ах, Джаннино, мой Джаннино! Как ты умудрился натворить столько бед за считанные минуты без присмотра?

– Натворить столько бед? – прорыдал я. – Но я ничего не сделал… Это злой рок вечно меня преследует, ведь я не рождён для счастья…

В этот момент вошёл Коллальто и, услышав мои последние слова, прошипел:

– Не рождён для счастья? Не рождены для счастья те, кому приходится жить с тобой под одной крышей… Но на этот раз всем моим несчастьям завтра же придёт конец, это точно!

Ехидство моего зятя меня так разозлило, что у меня тут же высохли слёзы и я выпалил:

– Да, не рождён для счастья! Иногда, правда, случалось, что я делал что-то дурное, а это оборачивалось другим во благо, как, например, с этим маркизом, который принимал ванны у доктора Перусси, и тот теперь зашибает деньги на лечении луком, которое изобрёл я…

– С чего ты это взял?

– Знаю, и всё тут. Или как в случае с маркизой Стерци, которую я убедил в том, что ты меня вылечил…

– Молчи!

– Нет, я не хочу молчать! Это вышло тебе на руку, и ты не стал отправлять письмо моим родителям, чтобы их не огорчать! И так всегда: когда проказы ребёнка оказываются вам выгодны, вы само снисхождение; а если, наоборот, мы делаем что-то с благими намерениями, но у нас не выходит, как было со мной сегодня утром, вы обрушиваетесь на нас без всякой жалости.

– Как? Ты смеешь утверждать, что всё это ты натворил с благой целью?

– Конечно! Я хотел дать насладиться глотком свободы этой бедной канарейке, которой уже осточертело сидеть взаперти в клетке; я же не виноват, что канарейка, оказавшись на воле, тут же загадила вышивание синьоры Матильде! И кот сожрал её в наказание за это, я же не виноват, что Маскерино такой строгий! Кот заслужил головомойку, и я сунул его под кран в ванной… Я же не виноват, что от воды у него разболелся живот! И тем более не виноват, что он разбил вазу из венецианского стекла! И не виноват, что не сумел закрыть кран в ванной, и вода затопила кабинет, а персидский ковёр синьоры Матильде полинял! К тому же я слышал, что настоящие персидские ковры не портятся… Раз он полинял, значит, не настоящий…

– Как это не настоящий? – заголосила синьора Матильде, которая ураганом ворвалась в комнату моей сестры. – Он ещё и клевещет! Да как он только посмел усомниться в моём благородном дядюшке Просперо, который был настоящим аристократом и не мог подарить мне поддельный персидский ковёр?! Ах, Боже мой, какое гнусное враньё!

И синьора Матильде облокотилась на комод и возвела глаза к небу, приняв такую скорбную позу, что я живо представил себе её портрет и меня разобрал смех.

– Ну что ты, Матильде! – воскликнула моя сестра. – Не стоит преувеличивать: Джаннино, разумеется, не хотел оскорбить твоего дядю…

– А разве это не оскорбление – утверждать, что он дарил мне поддельные персидские ковры? Это всё равно что говорить, что у тебя на щеках румяна!

– Ну нет! – обиделась сестра. – Не всё равно, ведь ковёр в конце концов выцвел, а румянец у меня на щеках не смывается, и они, к счастью, никогда не станут жёлтыми…

– Господи, почему ты принимаешь всё так близко к сердцу! – воскликнула синьора Матильда, всё сильнее раздражаясь. – Это просто сравнение, я совершенно не хотела сказать, что ты красишься. Если уж на то пошло, это утверждает твой братец, он мне рассказывал, что ты в девичестве держала в туалетном столике румяна.

Услышав это, сестра влепила мне такую затрещину, что я убрался подобру-поздорову в свою комнату и стал оттуда прислушиваться к перебранке дам, которые перекрикивали друг друга, а Коллальто тщетно пытался их успокоить:

– Ну нет… Ну да… Ну что ты… Ну послушай… Ну подумай…

Так я и торчал в свой комнате, пока Пьетро не отвёл меня обедать. Во время трапезы Коллальто и Луиза, между которыми я сидел, по очереди держали меня за курточку, будто я воздушный шар без привязи и в любой момент, чего доброго, улечу.

Такая же сцена повторилась за завтраком, после еды Пьетро отвёл меня обратно в комнату, где я жду приезда папы, который, как водится, увидит всё это дело в самом неприглядном свете!

А между тем Пьетро сообщил мне, что Луиза и синьора Матильде со вчерашнего дня не разговаривают… И тут, конечно, тоже все скажут, что я во всём виноват: даже в том, что у моей сестры щёки чересчур красные, а у синьоры Матильде чересчур жёлтые!