Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

вашу, товарищи! Она ходит среди нас! Она толкает нас в могилу! И все это ради того, чтобы у этого господина блестели голенища сапог! Чтобы хрустели деньги в его кармане! Я не знаю, зачем он приехал на фронт, но я знаю, чем он дышит! Он спит и видит старого царя на троне! Он мечтает о власти Корнилова! А кто такой Корнилов, — не вам объяснять! Это он опять ввел смертную казнь! Это он поклялся продолжать ненавистную войну! Каждый год его власти дорого обойдется народу!

Подполковник потянулся к кобуре. Он уже сожалел, что придумал такую казнь. Он рассчитывал на снайпера, о котором ему доложили в штабе. Думалось ему, что все произойдет быстро и эффектно. Но с немецкой стороны не прозвучал ни один выстрел. И подполковник решил ускорить события.

Движение его руки не осталось незамеченным. Солдат с крестом придвинул к себе винтовку, прислоненную к стене окопа, и выразительно посмотрел на подполковника. И, точно по команде, все солдаты взялись за оружие.

Юсупов дипломатично пронес руку мимо кобуры и опустил ее в карман. Лицо его по-прежнему выражало спокойствие и любопытство. Но теперь это была лишь маска. Внутри в нем все кипело. Он искал выход из создавшегося положения и мысленно молил бога, чтобы какой-нибудь немец хоть разок пальнул в этого человека.

А Федор все говорил. С высоты бруствера он заметил, как к артиллерийскому окопу по траншеям и ходам сообщений подтягиваются солдаты. Им не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь стоял во весь рост на передовой, да еще с красным флагом на штыке.

— Я большевик! — все громче и громче говорил Федор. — И горжусь этим! Горжусь Лениным — самым первым большевиком! Чего мы, большевики, хотим? Мира народам! Земли — крестьянам! Фабрик и заводов — рабочим! Свободы — всем людям! Кто из вас не хочет того же самого? Не хочет он! — Ветров ткнул пальцем в сторону подполковника. — Так чья же партия большевиков? Наша с вами, товарищи!.

В окопе по одному с разных сторон стали показываться солдаты. Они поглядывали то на подполковника с офицерами, то на Федора.

— Но по-хорошему земли, воли и мира нам не дадут! — кричал Федор, забыв об опасности. — Посмотрите на него! — он вновь ткнул пальцем в сторону подполковника. — Чего можно ждать от этого господина?

Солдаты посмотрели на Юсупова. Наступила короткая пауза. Громко щелкнула крышка часов. Солдат с крестом спрятал их в карман и произнес тоном судьи:

— Все! Пятнадцать минут! Слазь — договоришь здесь!

Федор опустил винтовку, первый раз улыбнулся и шагнул вниз по брустверу. Несколько рук протянулось, чтобы помочь ему спрыгнуть в окоп. Но он вспомнил о немцах и посмотрел назад через нейтральную полосу.

Юсупов воспользовался минутой и выхватил пистолет.

— Не балуй! — сказал солдат из охраны и надавил дулом винтовки на вскинутую руку подполковника.

А из-за нейтралки долетел усиленный рупором металлический голос:

— Алло! Рус! Революцион?

— Камрад! — закричал в ответ Федор. — Революция!

Он опять вскочил на бруствер и замахал флагом. В немецких окопах губная гармошка заиграла «Марсельезу». За проволочным заграждением выросла из земли высокая фигура немца. Он поднял винтовку и воткнул штык в землю. Федор сдернул флаг со штыка своей винтовки и повторил жест немца. Потом он крикнул русским солдатам:

— За мной! — и пошел навстречу высыпавшим из окопов немцам, подняв вверх флаг.

Свободный художник

Изо дня в день видеть перед своим носом галоши, штиблеты, сапоги со шпорами и без шпор, туфли и ботинки разных размеров и фасонов — не слишком вдохновляющая картина. Еще хуже было, когда шел дождь. Тогда эти галоши и ботинки шлепали по лужам. Грязные брызги летели на стекла и заслоняли и без того тусклый свет, который с таким трудом пробивался с улицы в полуподвальную комнату старого, как он сам себя величал, свободного художника Саввы Лукича Любимова. Но ему эта картина в первые недели не казалась ни унизительной, ни отталкивающей.

Каждое утро, поднявшись с жесткой кровати, скрипевшей всю ночь ржавыми пыльными суставами, Савва Лукич подходил к окну и любовался улицей, стараясь не замечать надоедливого мелькания бесконечных человеческих ног. Его глаза находились на уровне тротуара. Он видел улицу с точки зрения человека, по шею закопанного в землю. Но зато это была Миллионная улица — улица петербургской знати! Да, он добился своего, сумел осуществить мечту, возникшую еще тогда, когда он был мальчишкой и приносил барину по утрам рюмку водки и зажженную трубку.

Слезливый, маленький, вечно пьяный, барин снимал квартиру на Васильевском острове и проматывал потихоньку некогда большое и богатое имение, находившееся в Вологодской губернии. Савка Любимов — последний крепостной, случайно не пропитый плюгавым помещиком, — значился у него комнатным мальчиком.

Вылакав бутылки три вина, барин приходил в умиленное настроение и, брызжа слюной, говорил Савке:

— Не продал тебя и не продам! Другая тебе судьба уготовлена. Вот поправлю дела, перееду на Миллионную и дам тебе волю. Понял?

Савка кланялся и делал благодарное лицо.

— А знаешь ли ты, что такое Миллионная? — спрашивал барин. — Это пуп Санкт-Петербурга! Министры и вельможи, миллионщики и денежные тузы живут там, у царя под крылышком… Перееду и на радостях — бух тебе свободу! На, Савка, — получай, да кланяйся в ножки. Пониже! Пониже!.. Стервец!

С тех пор, наслушавшись пьяной болтовни про Миллионную улицу, Савка и стал мечтать о ней.

А помещик почему-то не переезжал к царю «под крылышко». Он все больше и больше спивался. Но Савку не продавал. Заметил он как-то, что мальчишка с увлечением черкает карандашом, посмотрел на рисунки и возгорелся идеей иметь у себя крепостного художника. Целый год занимался Савка с живописцем, который приходил три раза в неделю и давал ему уроки. Барин поглядывал на первые Савкины работы и приходил в пьяный восторг. Да и в самом деле, был у паренька талант. И может быть, стал бы он крепостным художником, да лопнуло крепостное право. Помещик запил горькую и однажды позвал Савку в свою комнату.

— Видишь? — пробормотал он и показал на большую фарфоровую собаку на камине. — Моя! Люблю ее — украшаю…

Он взял голубенькую ленточку и завязал бантик на фарфоровой шее.

— Почему украшаю? Потому что — моя! А не моя — тьфу на нее! Так и ты: был мой — учил тебя. Волю бы, может, дал! А нынче — ничей ты и никому не нужен. Иди, куда хочешь!.. Вон! Убирайся!

И очутился Савка на улице. А было ему в ту пору четырнадцать лет.

Стал он