Веселые будни - Вера Новицкая

Нет, это положительно невозможно, какими нас солеными завтраками в гимназии кормят! Прямо-таки пить устаешь.

В последний день перед роспуском на праздники расщедрились, дали по чашке ухи и по куску пирога к ней. Ну, уж и уха, доложу вам! Какая-то горько-соленая, точно вода морская. Но воде простительно быть такой, потому в ней селедки водятся, a вот в ухе, кроме каких-то лилипутских рыбинок — не знаю уж, как они там называются, — ничего решительно не водилось.

Спасибо мамуся меня теперь питьем снабжает. Сперва думала чай давать, но холодный невкусно, молоко с иным блюдом не особенно-то мирится, вот и выклянчила я себе клюквенного квасу, это и очень-очень вкусно, и жажду утоляет. Всякий день дают мне по такой небольшой бутылке.

Последний раз за уроком рисования Юлия Григорьевна, по обыкновению, обходит ряды, рисунки поправляет. Подсела ко мне, a у меня лист большой нарисован, то есть на том картоне, с которого я срисовываю лист, — a у меня вышло что-то вроде кривого треугольника. Стала она поправлять. Я это только так говорю «поправлять», на самом деле она по очереди каждую линию стирала и делала новую.

Я, чтобы дать ей место, немного отодвинулась и облокотилась на свою открытую сумку, сижу и смотрю. Вдруг — пуф! — выстрел, потом «бж-ж»… Мокро! Это квас мой разгулялся. Веревочку, которая пробку держит, я перерезала, чтобы на большой перемене долго не возиться. Я постоянно так делаю — и ничего, всегда благополучно стоит. А здесь, как я рукой да боком прилегла на нее да пригрела, квас-то и забеспокоился.

Мой дивный рисунок весь красный — покраснел, бедненький, от стыда за меня, вероятно, — с физиономии моей течет, с Любиной тоже, ее тетрадь также оросило, на полу лужа, на учительском столе и журнале красные кляксы — скандал! Слава Богу, Юлия Григорьевна цела и невредима. И ведь надо же, чтоб это именно на ее уроке случилось! Отчего не на арифметике? Краснокожке пользительно было бы душ принять. Это уж называется «не везет»… Сколько смеху было — и не передать, просто за бока держались. Люба немножко сокрушалась, что ей так тетрадь разукрасило, но потом успокоилась — все равно ведь уже конец сезона.

Но как квас стреляет, подумайте только: где я, а куда пробку отбросило — к Сахаровой! Впрочем, вы не знаете, где она сидит, — на противоположном конце класса. И прямо это ей по носу ударило. Ну, думаю, шишку набило — нет, ничего! А у нее, у бедной и так уже украшение — лоб зашитый. Не знаю отчего, очень меня это интересовало, но неловко же так прямо спросить: «Отчего, мол, тебе лоб зашивали?» Ну, я обиняками разными рассказываю ей, как сама часто хлопаюсь и то там, то там что-нибудь да расквашу.

— А ты? — спрашиваю.

— Нет, я, говорит, падала много раз, но шибко никогда не разбивалась.

Значит, так, верно, и родилась с зашитым лбом.

Прихожу домой; у нас доктор, Володю осматривает. Сказал, что теперь все хорошо и ему можно со следующего же дня начать гулять. Я прохожу, a Володька шепчет:

— Новость, Мурка, рада будешь, то есть как никогда.

— A что?

— Потом, когда доктор уйдет.

Опять жди! Хочу пройти, a тут мамуся меня остановила.

— Будьте так любезны, доктор, пропишите что-нибудь моей девице, a то она побледнела у меня за последнее время, да и голова с утра иногда болит.

Это правда, у меня с чего-то голова разбаливаться стала.

Взял доктор меня руками за голову и ну тянуть за нижние веки, a потом зачем-то зубы смотреть стал.

— Небольшое малокровие, и нервна девица немножко. Поскорей весной на воздух. И овес давайте ей пить.

Ишь чего надумал — овес пить! Еще сеном кормить начнет. Володька, как услышал, обрадовался, дразнится теперь:

— Смотри, Мурка, еще ржать начнешь. Тетя не ошиблась ли, не позвала ли по ошибке ветеринара? Что-то у него приемы больно странные: первым делом в зубы смотреть, потом овса засыпать велел.

— Ну, ладно, поехал. Скажи лучше новость.

— А новость важнецкая — наследник родился.

— A мне что? Был один, теперь два будет.

— Да ты думаешь, у кого?

— Да понятно, не у тебя, a у государя.

— А вот и нет!

— Ну, так у кого?

— У тети Лидуши!

— Ну-у?.. Врешь!..

— Ел боб, не вру.

— Когда? Да нет, врешь! Мамочка, правду он говорит, у тети Лидуши сын? — лечу я к мамусе.