Аисты - Вера Адлова

Я возвращался на свою штрафную в зону защиты и бросил взгляд наверх, на балкон. Милан аплодировал, а отец от радости крепко хлопнул его по спине. Я бессознательно прикоснулся к груди и стиснул майку в том месте, где под ней висит мой индийский ключ. Мой ключ, матово поблескивающий, как настоящее золото. Кусочек металла, который я никогда не потеряю.

Пер. со словацкого И. Холодовой.

Ондрей Слиацкий

ЧАСЫ НА НИКЕЛИРОВАННОЙ ЦЕПОЧКЕ

Мальчик то шел, то пускался бегом. Возле дома Шустека он остановился, окинул взглядом двор и сад, поднял с земли камень, размахнулся что было сил и, запустив камнем в крытую тесом крышу, опрометью бросился прочь к проселочной дороге. За поворотом он остановился и, обернувшись, посмотрел на дом. Из калитки выскочил старик в кожаном фартуке с сапожным молотком в руке. Мальчик присел на корточки за раскидистым терновником и, когда тот повернул обратно к дому, высунул из-за куста голову:

— Сапожник, сапог, бежит со всех ног, каблуки подбивает, подметки отдирает! — заорал он и помчался вниз по тропинке.

До старого кладбища у дороги он добежал, едва переводя дух, выскочил на проселок, поглядел и разочарованно возвратился обратно, на кладбище. Мальчик плюхнулся было на землю, но тут же встал и зашагал от надгробья к надгробью. Возле одного, сохранившегося лучше других, он остановился, внимательно оглядел его и принялся читать по складам стертую надпись: «Hier ruht in Frieden David Goldschmidter. 1849—1919»[1].

— Разглядываешь?

Мальчик вздрогнул.

— Ой, дядечка, а я думал, вы уже не придете!

— Было такое, чтоб я пообещал и не пришел? — спросил мужчина и сел на надгробие.

— Значит, разглядываешь! — ответил он сам себе и снял с головы поношенную кепку.

— Я читал. — Мальчик показал рукой на могилу.

— Это по-немецки…

Мальчик не ответил и тоже сел, но рядом, на траву.

— Мог бы и со мной! Давиду тяжелее не будет. Еще неизвестно, где его могила-то. Наверное, наверху. Камень оттуда скатился!

Мужчина достал из пиджака карманные часы и посмотрел на них, далеко отведя от глаз руку.

— Не бойся, не опаздываем. Только час.

— Дайте часы поглядеть, дядечка, — заканючил мальчик.

Мужчина отстегнул никелированную цепочку и протянул часы мальчику.

— Да осторожно, не сломай!

Но тут же поднялся, забрал у мальчика часы и зашагал вверх по раскаленной дороге, по направлению к городу.

— Я его сына хорошо знал. Того тоже звали Давид, — сказал он ни с того ни с сего, когда они прошли уже порядочный кусок. — У него была скобяная лавка в городе, на Нижней улице. Он даже был неплохой человек. Только разнесчастный трус! Из всех трусов трус. Ты только послушай: партизаны в Гарманце нарочно железнодорожные пути завалили… все из вагонов врассыпную — кто куда, а Гольдшмитер сидит с целой оравой своих детишек в вагоне, молится богу, хотя знает, что их везут в газовые камеры. Из всей его семьи убежала только старшая дочь, Ирма, черноволосая красавица, она уже в корчме помогала. Говорят, в той суматохе, что творилась возле эшелона, она сумела возвратиться и умоляла отца бежать, но тот лишь дрожал и молился. А она, говорят, выхватила у матери из рук трехлетнюю сестричку и убежала с ней в лес.

Мальчик молча шагай рядом с мужчиной и футболил носком башмака камушки на дороге.

— Она целый год скрывалась здесь, у вас. Да и куда ей было идти с дитём, как не в деревню, где родился ее отец. Но после Восстания их кто-то выдал. Поговаривают, будто Сворени, те, что ее прятали, но разве можно такое доказать? Опасная вещь такие разговорчики!

— Это было во время войны?

— После Восстания. Фронт здесь стоял, почитай, больше, чем полгода. Значит, так. Подъехал как-то к Свореням грузовик, а в нем гардистов набито, что тебе полевых мышей — полным-полно. Самые лентяи да подонки, которым работать лень. И от нас, с лесопилки тоже двое к ним подались, их потом партизаны шлепнули где-то под Пониками. Но среди тех, кто пришел к Свореням, их не было. Говорят, Ирма страшно кричала. Знала, бедолага, что это конец. Кричала: «Хоть Агнешку не троньте, Агнешку не троньте…»

— Маленькую девочку?

— Ага!

Мужчина остановился, достал из кармана сигареты и чиркнул спичкой. Одной, другой… А мальчик тем временем примостился на куче щебня.

— Устал небось? — спросил мужчина и подсел к нему. — Потом, после войны, их нашли в Кремничке. Рассказывали, будто застрелили только Ирму, малышку они живьем закопали в землю, потому что на ней не нашли следа от пули.

— Сколько было Ирме лет? — Мальчик в первый раз проявил интерес к тому, что рассказывал мужчина.

— Наверное, лет пятнадцать…

Мужчина глубоко затянулся.

— Я бы, парень, стрелял их! Стрелял!

— А смогли бы?

— И глазом бы не моргнул.

Мужчина выпустил изо рта облачко дыма. Мальчик потер глаза и отсел.

— Щиплет, а? Чертовы сигареты!

— Угу… — кивнул мальчик.

— Их в Штиавнице делают. Там холмы да горушки. И всюду живут люди. Такая крутизна — аж голова кружится. Ты когда-нибудь был в Штиавнице?

— Нет, не был.

— Еще съездишь!

— А вот сигареты уже я курил!

— Курил? — Мужчина с удивлением посмотрел на мальчика.

— Игорь Ковач, у которых была лавка на Верхней улице, стащил у отца большущую коробку, штук сто в ней было, и мы пошли в Ласкомер. Игорь, Яно Доноваловых, я и Милан Заяц. Я много не выкурил, только три, а Игорь ровно десять и говорит: «Это что! Ерунда. Я, — говорит, — захочу, за один час все выкурю!»

— Дать бы вам, соплякам, по шее, — сказал мужчина, — только сигареты зря переводите.

— А знаете, дядечка, что потом было?

— Вывернуло вас наизнанку, вот что!

— Еще чего! Одного только Яно Доноваловых! Потом мы стреляли!

— Да ну!

— У Игоря Ковача была мина припрятана. Круглая такая, как большая миска. Он говорит — противотанковая. Разожгли костер, мину в него бросили, а сами, все до единого, залегли в окопы, что там с войны остались, И ждем, когда она стрельнет. Костер уже догорел, а мина так и не стрельнула. Тогда Игорь вылез, подошел к костру, подкинул сосновых веток, а одной веткой мину поближе к середине пододвинул. Мы ему кричим, чтоб к нам бежал, а он стоит над костром и спокойненько эдак нас спрашивает, не полны ли у нас штаны со страху. А если