Побег - Кэтрин Ласки

Воздух становился прохладнее, а ночи – совсем холодными. Прозрачное небо по ночам усыпали мириады звезд. Северная Звезда сияла небывало ярко, а аромат сладких трав стал постоянным и сильным.

Асуль в последнее время вела себя тихо, но почему-то это не успокаивало Эстреллу. Она чувствовала, что в воздухе что-то сгущается, – так бывает перед летней грозой…

Несмотря на напряжение, путешествие приносило и свои радости. Эстрелле нравилась смена времен года. На корабле она знала лишь два проявления сил природы – шторм и штиль, причем и то и другое – в душной темноте трюма. Теперь же, чем дальше на север забирался табун, тем разнообразнее становились изменения погоды. Сильная метель – казалось, она была уже так давно – оказалась последней весенней бурей. На смену ей пришли жаркие дни и ночи. Иногда случались сильные грозы, когда казалось, будто небо сейчас разорвется от раскатов грома и треска огромных молний.

Теперь Эстрелла была спокойна – ей не довелось провести всю свою жизнь в тесном гамаке в корабельном трюме. Она могла бы всю жизнь принадлежать миру людей. Учиться ходить странным шагом, носить на спине всадника, везти повозку… работать, работать и работать, лишь изредка радуясь жизни на пастбище в долине. Если бы у нее родился жеребенок, и ножки у него были ровные и сильные, а шея стройная и гибкая, ее дитя забрали бы у нее и продали.

Странный мир. Эстрелла искренне не понимала, почему Анжела все еще грустит временами по своим хозяевам. Она гордилась своим всадником и любила вспоминать свой изящный аллюр и церемониальные шаги в процессиях. Она рассказывала, что всегда ладила с хозяйскими детьми, – но никогда не вспоминала о собственных жеребятах. Однажды Эстрелла спросила ее о них, но Анжела тут же начала с жаром говорить о том, сколько денег за них выручил ее хозяин. Корасон была более чувствительна. Она тоже помнила семью своего владельца, но никогда не говорила о ней так, как Анжела.

Однажды, когда табун расположился на ночлег под большим баньяном, Эстрелла спросила Эсперо, помнит ли он своих хозяев.

– О, их было так много, что всех и не упомнить.

– А ты пытался?

– Нет, зачем?

– Они были жестоки?

– Нет, нет. Вовсе нет. Я просто не хочу вспоминать то время. Все мы были собственностью людей, а это неестественно для живого существа – быть чьей-то вещью. Я не понимал этого, пока не обрел свободу.

Эстреллу пробрал озноб.

– Каково это – быть чьей-то собственностью?

– Это означает, что мундштук у тебя во рту всегда… даже когда его нет. Он у тебя в мозгах. Ты ни о чем не думаешь, потому что тобой управляет хозяин. Твоими мозгами становятся его шпоры, его поводья, его мундштук.

– А как же долина? И то знание, которое она дала?

– Да, там мундштука нет. Но ты же знаешь, что он будет? Это незыблемо и неизменно, как восход луны и звезд. Для многих из нас трава на пастбищах становилась гораздо менее желанной и вкусной, чем овес в яслях. В долине можно на мгновение почувствовать себя свободным – но это чувство пугает и смущает. Это как обещание того, чему не суждено сбыться.

Эстрелла закрыла глаза и снова вспомнила свой гамак… тусклый свет в душном трюме… Кажется, теперь она понимала, что значит быть в собственности. Цепи и веревки, которыми ее скрутили в Городе Богов, были похожи на власть мундштука – и это было ужасно. А гамак натирал нежную кожу маленького жеребенка и не давал возможности уткнуться в теплый живот матери, пахнущий молоком. Гамак тоже был мундштуком – мягким, но беспощадным. Это сделали с ней люди – чтобы напомнить, что она их собственность, их вещь, даже если она только что родилась и не может быть ничьей, кроме своей матери.